Выбрать главу

Лифт в самом конце коридора, без опознавательных знаков. Специальный. Он мягко, почти беззвучно отвёз её на три этажа вниз, туда, где заканчивались официальные планы здания и начиналась её личная территория безумия. Дверь в «Лабораторию №0» открылась с тихим шипением пневматики, впустив её в царство холода и тишины.

Внутри пахло озоном, антисептиком и… одиночеством. Ли ждал её, опёршись на центральную консоль. Он не аплодировал. Он не ликовал. Он смотрел на неё, как врач смотрит на безнадёжного пациента, добровольно согласившегося на экспериментальную, смертельно опасную операцию.

— Всё прошло хорошо, — сказала Мия, не глядя на него. Её голос прозвучал глухо, отрешённо. Она подошла к «Мосту». Кресло ждало, открытое и безжизненное, похожее на электрический стул или саркофаг.

— Они сейчас смотрят на звёзды, — тихо произнёс Ли, — и думают о тебе как о живом символе. Как о сердце, оставшемся на Земле и бьющемся за них. А ты собираешься стать для них призраком в проводах. Немой тенью в системе.

— Лучше призрак в проводах, чем прах на Земле, который им ничем не поможет, — отрезала Мия. Её движения стали резкими, почти злыми. Она скинула халат, под которым оказался простой хлопковый комбинезон, похожий на больничную пижаму. Страх всегда маскировался у неё под холодный, целеустремлённый гнев.

На главном мониторе Ли вывел два изображения. Слева — живая, пульсирующая телеметрия «Ковчега», зелёные и синие цифры, говорящие о жизни, работе, порядке. Справа — схема секретного отсека «Феникс», скрытого в самом сердце корабля, между основными энергетическими магистралями. Там, в капсуле с биогелевым матриксом, уже существовала примитивная, но сложнейшая нейросеть — чистый лист, девственный носитель, готовый принять последние, самые важные фрагменты.

— Процедура завершится за семьдесят три минуты, — монотонно, как зачитывая приговор, пояснил Ли. — Я… я отключу системы жизнеобеспечения капсулы здесь, через час после начала передачи. По всем медицинским показателям, это будет выглядеть как мгновенная мозговая смерть от обширного инсульта. Аневризма. Конверт с объяснениями для руководства… я отправлю через двадцать четыре часа, как договаривались.

Мия кивнула. Она уже легла в кресло. Холодный пластик шлема, пахнущий новой электроникой и чем-то химическим, коснулся её висков. Провода, мягкие и гибкие, поползли по её рукам, ногам, зафиксировавшись на груди.

— Спасибо, Ли, — сказала она, глядя в матовый белый потолок. — За всё. За веру. За молчание.

— Не благодари, — он резко отвернулся, чтобы она не видела, как у него дрожит нижняя губа и наворачиваются на глаза стариковские, беспомощные слёзы. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для них. Потому что, как ни парадоксально, верю в твою параноидальную гениальность. И потому что уже достаточно стар, чтобы ненавидеть себя за это со спокойной совестью.

Мия улыбнулась. Последняя, горькая и на удивление искренняя улыбка, которая на мгновение стёрла с её лица все следы усталости и боли.

— Добро пожаловать в клуб.

Ли нажал финальную последовательность клавиш. Звук — низкое, нарастающее гудение, которое проникало в кости, в зубы, в самое нутро. Свет в лаборатории притушился, отдав всю энергию «Мосту».

Боль пришла не сразу.

Сначала был свет. Ослепительная, белая, безжалостная вспышка за закрытыми веками, будто кто-то вогнал ей в мозг раскалённый до бела гвоздь из чистого восприятия. Потом — звук. Не внешний, а внутренний. Рёв, похожий на шум водопада из битого стекла и рвущегося металла. Потом… отключение. Не потеря сознания. Потеря контекста.

Она не теряла сознание. Она теряла себя.

Отщеплялись пласты, как слои древней породы под лазерным скальпелем. Последний, ссорный разговор с взрослой уже дочерью («Мама, ты ведь хотя бы попробуешь вернуться?»). Запах старых книг и пыли в её личном кабинете, куда никто не входил. Ощущение солнечного тепла на коже лица в тот редкий, украденный у миссии выходной на озере. Каждый фрагмент не просто стирался из памяти. Он — с сухим, беззвучным хрустом, с чувством невыразимой, космической потери — отрывался от основы и устремлялся куда-то вверх, в темноту, по квантовому каналу, который она сама и проложила сквозь пространство и время.

Боль была вселенской. Она не принадлежала телу. Это была боль самой сущности, которую рвали на части, чтобы собрать в другом месте. Агония самости.