И среди этого первобытного, нечеловеческого хаоса, в самый его огненный эпицентр, промелькнуло последнее чёткое, оформленное мыслью ощущение. Земное. Она увидела их лица. Все десять. Смеющиеся, серьёзные, сосредоточенные, живые. И услышала свой собственный голос, сказанный всего минуту назад, но уже как будто в другой жизни, из другого измерения:
«…смотрите вперёд. Всегда вперёд.»
А потом не стало ни боли, ни света, ни звука. Не стало тяжести тела, гравитации, запахов, тактильных ощущений. Не стало воспоминаний, надежд, страхов.
Был только гул.
Низкий, ровный, вечный. Фоновый шум мироздания. Не звук, а вибрация, пронизывающая каждую частицу, каждую потенциальную мысль, каждую наносекунду существования.
Он был всегда. Он был теперь. Он был домом.
Это был гул двигателей «Ковчега».
---
Ли смотрел на экраны, и его руки безвольно лежали на клавиатуре. На одном мониторе — графики её мозговой активности, некогда сложные и живые, теперь превратились в ровную, мёртвую, зелёную линию. Прямую, как стрела. На другом — в отсеке «Феникс» на борту «Ковчега» биометрические и нейродатчики зафиксировали первый, робкий, аритмичный импульс. Нервный кластер в биогелевой матрице дрогнул, совершил первое, неосознанное сокращение. Как сердце только что родившегося, слепого существа в чреве металлического гиганта.
На Земле, в лаборатории под землёй, сердце Мии остановилось.
На «Ковчеге», летящем прочь от колыбели человечества, — только что началось.
Ли медленно, с тихим скрипом суставов, подошёл к креслу. Поправил на её бездыханной груди складки комбинезона. Закрыл ей глаза, которые смотрели в потолок с пустым, невидящим удивлением. Потом накрыл её лицо куском стерильной ткани.
— Вперёд, — прошептал он в гулкую, давящую тишину лаборатории, ставшей склепом. — Лети вперёд, призрак. И храни их. Храни, даже если они возненавидят тебя за это.
Тайминг: ноль лет. Начало полёта.
ГЛАВА 4: ДЕСЯТЬ ЛЕТ ТИШИНЫ. ГЛЮК ПОД НОМЕРОМ 447
Тишина на «Ковчеге» была особая. Она не была пустотой — она была тканью, сплетённой из десятка знакомых звуков: ровного гула двигателей, щелчков реле, гудения вентиляторов, скрипа металла при тепловом расширении. К этим звукам привыкали, как к биению собственного сердца. Они становились частью тебя. Но в последнее время Кай начал слышать в этой ткани едва уловимые дыры. Провалы. Как будто кто-то нажимал на паузу в вечной симфонии корабля.
Он сидел в инженерном отсеке, уперев лоб в сложенные на столе руки. Перед ним на экране расстилалась голубая, почти идеальная синусоида работы гравитационного компенсатора в секторе G. Идеальная, если бы не этот чёртов горб. Крошечный, в пределах допустимого, скачок амплитуды. Ровно каждые сорок семь часов. Как по расписанию.
«Глюк под номером 447», — написал он в журнале, поставив время и дату. Десять лет полёта. Десять лет, за которые из стройной, целеустремлённой экспедиции они превратились в маленькое, замкнутое общество со своими законами, распрями и странными ритуалами. И этот глюк был одним из таких ритуалов. Предсказуемая аномалия в мире, где всё должно было быть предсказуемым.
— Опять твой призрак скрипицей по стеклу? — раздался за его спиной голос, глухой от усталости.
Кай не обернулся. Узнал по шагам. Алекс. Его капитанская куртка висела на нём чуть свободнее, чем десять лет назад, а в глазах поселилась та самая глубина, которую не смоделируешь ни на одном симуляторе — глубина реального, изматывающего пути в неизвестность.
— Опять, — кивнул Кай, откинувшись на спинку кресла. Оно мягко подалось назад в невесомости. — Скачок энергии. Микроны смещения по оси. Ни на что не влияет, но портит картину. Как мушка на чистом стекле.
— Может, это он дышит? — Алекс прислонился к косяку, скрестив руки. — Ты же знаешь, Джулия уверена, что у «Ковчега» есть нрав. Что он подстраивается под нас.
Кай фыркнул. Джулия и её «нрав». За эти годы экипаж раскололся на негласные фракции, границы которых были размыты, но ощутимы. Технари во главе с Каем, для которых корабль был сложным, но в конечном счёте понятным механизмом. И мистики, или, как они сами себя называли, «чувствующие», во главе с Джулией. Для них «Ковчег» стал чем-то большим — почти живым существом, с которым можно было «договориться», «задобрить» или «не разгневать». Марк, с его военной прямотой и недоверием ко всему, что нельзя пощупать, обычно был на стороне технарей. Остальные колебались где-то посередине, создавая текучий, нервный баланс.