Калугин вздохнул.
— Нет. Не устраивает, Катенька. Но разве мы должны делать только то, что нас устраивает? Ведь на целине живем. Совхоз строим. Потом уладится. Меньше будем и ездить. А Вишневский? Ты его, дорогая, мало знаешь, совсем мало и судишь о нем… Только не сердись, ладно? Судишь о нем совсем неверно.
— Ах ты боже мой! — сокрушенно развела руками Катя.
— Нет, ты выслушай, — перебил Саша, — и не горячись. Говоришь, Вишневский — деспот, камень… А я тебе другое скажу, примерами. Помню, в начале апреля неожиданно сильный мороз, метель, а люди в степи, с ними дети. В полночь поднял меня Вишневский, ты тогда на курсах была. «Едем, Сашок, захвати с собой что есть теплое. Я, — говорит, — взял кожух, одеяло — там людям пригодится».
Выехали. Вижу: не пробиться в полевой стан, замело дорогу. Говорю: «Вернуться надо». А он ни в какую: «Давай вперед». Меньше полдороги проехали, застряли. И что бы ты думала? Вскинул он на плечи узел и пешком потопал, я, конечно, за ним. Кое-как доплелись. И вещички наши впору оказались. А случай с квартирой? Сама ведь знаешь — семья в Москве, тошно ему без нее, тоскует, а получил квартиру, и нате вам, отдал ее многодетному комбайнеру Баталову. Теперь еще месяца четыре, пока новый дом не достроят, без семьи будет. И вот еще не хотел тебе говорить — думал сюрпризом, но раз так вышло — скажу. Вишневский меня к поступлению в институт готовит. Да! Третий месяц готовит. Сам предложил. В машине едем — урок задает, проверяет. А когда жду его — «домашние» задания выполняю. Вот какой он. А что строгий, так это нужно… для пользы дела.
Когда Калугин умолк, Катя несколько миролюбиво сказала:
— Конечно, это хорошо, но и ничего особенного. И я бы так могла. А что он ни себе, ни людям не дает покоя, так это точно. Загонял тебя. И я больше так не могу. Просись на другую машину, хоть на грузовую, — меньше будешь загружен.
Саша усмехнулся и полушутя изрек:
— Создавая женщину, бог явно был не в духе.
— Болтун, — поморщилась Катя и, встав из-за стола, включила приемник.
«И тогда командир партизанского отряда по кличке Беркут, — передавали по радио, — сказал:
— Что ж, доктор, если другого выхода нет, возьмите роговицу у меня…»
Катя села на диван, позвала Сашу пальцем, диктор продолжал:
«Хирург впился глазами в Беркута и спросил у него:
— Кем вам приходится этот мальчик, что вы идете на такие жертвы?
— Сыном.
— Сыном? — пожал плечами врач. — Насколько мне известно, родители этого мальчика расстреляны фашистами?
— Доктор! — отрезал Беркут. — Давайте с вами условимся: дети, родители которых погибли от рук фашистов, — наши с вами дети и прошу приступить к делу».
— Вот это человек! Это подвиг! — сквозь слезы взволнованно произнесла Катя. — Случись мне встретить этого Беркута, я бы его крепко расцеловала.
— С моего разрешения, — покосился Саша.
— Ну, конечно! — ответила Катя, садясь на колени мужа. — А ты все носишься со своим Вишневским.
Зазвонил телефон. Саша выключил приемник, снял трубку. Слушал.
— Так… так… Нет, впервые. Это здорово! Очень хорошо… Спасибо…
— С кем ты говорил? — спросила Катя, когда Саша повесил трубку.
— С Зарембой, — ответил Саша, улыбаясь во весь рот.
— Ну и что он тебе сказал?..
— Он сказал, — рассмеялся Саша, — сказал, что ты у меня глупышка!
— И ты рад. Хорош муженек, — топнула ногой, — признавайся, о чем говорил?
Топнул ногой и Саша.
— А вот и не скажу — тайна!
— Ну и не говори, не нуждаюсь. — Катя надула губы.
Саша с хитрецой посмотрел на жену, заспешил снова включить радио, но передача уже закончилась.
На другой день в девятом часу к Калугиным пришел Вишневский.
На нем хорошо сидел новый темно-синий костюм, сшитый в мастерской, где работала Катя закройщицей. Аккуратный, подтянутый, с крупным, тщательно выбритым лицом Вишневский снял шляпу, обнажив хохолок седых волос, поздоровался с Катей.
Грубоватым, чуть окающим голосом спросил:
— Где Саша?
— Отсыпается, — холодно ответила Катя.
— Долго спать вредно, буди, надо ехать.
— Как ехать? — возмутилась Катя, — вы ведь дали ему выходной! — и не удержалась, выпалила: — Ужасный вы человек, Сергей Сергеевич, ни себе, ни людям покоя не даете.
— Ужасный? — улыбнулся Вишневский. — Что же во мне ужасного? Впрочем, со стороны видней… А покой, покой, Катюша, плохое слово: приемный покой… «Упокой душу раба твоего». Мертвечиной отдает. Избегать надо… Ну, буди муженька.