«Ну что ж, — говорил я себе в утешенье, — ничего не поделаешь. У каждого свой путь, и надо идти не останавливаясь и помнить, что все наши пути сходятся на одной светлой дороге».
СТИХИ
РОДИНА
Родина моя — мой воздух,
Без тебя
Задохнулся бы я в сумраке зверином,
Где отец простреленную спину
Не унес от каторги,
Где я,
Битый православным кулаком
За горбатый нос и за Христа,
Думал: зарастет моя мечта
Лебедой на кладбище глухом,
Не носить мне ранца.
А не раз
Снилось мне:
Братва со мной бежит,
И никто меня не дразнит — жид,
И не метится рогаткой в глаз.
Вот уже гимназия видна.
Я кричу: «Ребята, веселей!»
И уходят сон и тишина.
Бьется сердце чаще и больней…
И тогда мне кажется дотла
Кем-то я жестоко обворован,
И тогда я слышу песню снова,
Горе-песню — птицу без крыла:
«Плачь и покорися, иудей!
На груди твоей полуживой
День и ночь стоит городовой.
Плачь и покорися, иудей»…
Плачет песня.
Тяжело мне с ней.
Окровавленное бандой дикой
Детство кончилось
С последним криком
Над убитой матерью моей.
И тогда мне вырвать захотелось
У Мойсея бо́роду,
Тогда
Сжала кулаки моя беда,
Кровь моя на мостовых горела,
Но следы ее вели вперед,
И в дороге гордой и суровой
Слышал я-волнующее слово —
Друг!..
И видел родины восход…
И настал восход, и не узнать
Дорогих товарищей моих.
Сколько юных песен у седых!
Как легко в стране моей дышать!..
Снова я на прошлое смотрю
И устами павших говорю:
«Будь вовеки жаден, человек,
К песне и работе настоящей,
Все отдай труду и думай чаще,
Как ты мало сделал, человек!
Кем ты вновь рожден, не забывай,
Как далось тебе такое счастье.
Всюду успевай принять участье,
Все дыханье Родине отдай!»
У ИНЫШКО
(Из уральских сказов)
Рано встал Пугачев.
Он поднялся на рыжие камни,
Из-под пальцев корявых
Глядел на село Тургояк.
Било солнце в глаза,
Открывали татарочки ставни,
И с одной из красоток
Зело целовался казак.
Атаман улыбнулся,
Потрогал щетину бородки:
«Справим свадьбу», — сказал
И велел не жалеть первача…
Солнце спать улеглось.
Вечер выкатил медную лодку.
Пировал Тургояк
У высоких костров Пугача.
Били в бубны и ложки,
Дудили в рожки и в жалейки.
На песке кружева
Оставляла Инышко вода.
Атаман рушником перехвачен
Поверх душегрейки,
То и знай хрипловато басил:
«Ой, горчит — лебеда!..»
Веселилось село,
Лишь один Файзула сухопарый
Дергал жидкую бровь,
Выдавая душевную боль,
Думал дочь променять
У купца на овечью отару,
А она променяла отца
На бунтарскую голь.
Он зубами скрипел.
И когда новобрачные спали
И еще не зажглись на богульнике
Звезды росы,
В грудь татарки вошли
Полвершка полированной стали,
Чья-то черная тень
Уползла за густые овсы.
Повелел Пугачев
Файзулу отыскать и на мушку,
А того казака,
Что жену проворонил спьяна,
Сабли острой лишить,
Пригвоздить у могилы подружки,
Чтоб на лихо свое
Он поглядывал все времена…
Стал казак валуном.
Стала жинка Инышко водою.
Бурно весны кипят,
Задувает широкий свежак,
В эту пору казак
Оживает, целуясь с женою,
И былинными соснами
Тихо басит Тургояк.
ГОРЬКИЙ В НИЖНЕМ
Нижний, распоясанный, базарный,
Новгород купеческой поры,
Сытый, голодающий, бульварный,
Прячущий в лохмотьях топоры,
Над тобой, гудя, как самовары,
День и ночь носились комары,
И звенели томные гитары,
И гремели крючников багры…