— Мно-гая лета, — подхватили, смеясь, шоферы, а девушка сняла с себя красное пуховое кашне и накинула его на шею Федора.
— Это от меня в подарок, а приедем в совхоз — торт преподнесем с кремом. У нас мировой кондитер. Из Москвы.
Они встретились глазами.
— Как вас зовут? — спросил Федор.
— Варя. А что?
— Спасибо, Варя. Спасибо и вам, товарищи, — произнес Федор и с напускной строгостью обратился к Георгию: — А с тобой, черт, я еще рассчитаюсь. — И толкнул его в бок. — Едем! Там ждут!
Ослепительно светило солнце. Снег переливался, сверкал, выглядел празднично, нарядно. Впереди появлялись березки, тонкие, стройные, красивые. И, глядя на них, Федор почему-то подумал о Варе: «Чудна́я дивчина. Кашне… торт…» — и засмеялся, щуря от солнца глаза.
ГОРИТ КОВЫЛЬ
Мы сидим на холме, обедаем и глядим на горящую степь.
Наш бригадир Володя Логинов говорит:
— Однажды я видел, как лес горел, — страшно! Казалось, деревья встают на цыпочки и стонут, как живые люди… А тут ничего, даже приятно: ковыль — сорняк, кому он нужен. А пепел от него — земле польза.
Учетчица Сима Рощина, которую за тонкую косичку ребята называют «хвостик», не согласна с Володей.
— А мне жалко, то есть печально как-то, — возражает она. — Ковыль шелковистый, веселые метелочки… и вдруг… Конечно, хлеб главное, но и ковыль… красиво!
Тракторист Глеб Гончар смеется над Симой:
— Святая наивность! Сентиментальная барышня тургеневской эпохи: «жалко»… «печально»… «красиво»… Запомните, мамзель, — поучает он, — революция требует жертв. Ковыль в степи — старина-матушка. А хлеб в степи — будьте здоровы! Новая страница истории!
— Тра-та-та! — передразнивает-его Сима, задетая за живое.
— Вам, Глеб, не трактористом, а агитатором больше подойдет. А насчет мамзель, так, во-первых, не мамзель, а мадмуазель, а во-вторых, глупо!
— Кому сколько отпущено, мадмуазель, в мудрецы не лезем, — с иронией и нажимом на последнем слове отвечает Глеб.
Они всегда спорят, этот коренастый, грубоватый киевлянин Глеб и тоненькая вспыльчивая Сима, но редко когда их не встретишь вместе.
К нам подходит возвращавшийся с дежурства на складе сторож совхоза Алим Шайахметов, длинный, обугленный солнцем старик с посошком. От него пахнет овчиной и шакшой. Он здоровается с нами, снимая полысевшую баранью шапку, тычет в степь посошком и дряблым голосом на ломаном русском языке задумчиво произносит:
— Кувыл! Бида мачиха. Кувыл у порог — бида в избе. Ай-я, бида-горе!
— Как ты сказал, дед Алим? «Ковыль на пороге — в избе горе». Это отчего же? — интересуется Володя.
— Расскажите, дедушка, вы ведь многое знаете, — подхватывает Сима.
— Мыного знает Алим — седой башка, — соглашается Шайахметов. — Ну, слушай, лучи будишь.
Алим садится, берет луковицу с нашей газетной скатерти, нюхает ее: «Горько» — и, глядя в степь маленькими слезящимися глазами, начинает рассказывать.
…Много лет назад эта земля принадлежала горбатому, исклеванному оспой помещику Руфинату Юнусову. Два раза в неделю, по четвергам и субботам, Юнусов наезжал в степь на осмотр табунов своих коней, и в эти дни редко кому из табунщиков удавалось избежать его нагайки. Бил Руфинат по любому поводу. Заметит, у коня грива не так расчесана, — наказывает. Увидит на хвосте коня остаток навоза, сущую малость — крест-накрест плеткой огреет. А случись, кровинку на коне от укуса слепня обнаружит — считай, каюк тебе. Спрыгнет Юнусов с седла, нагайкой, кулаками, ногой по животу табунщика бьет и, задыхаясь, смеется, зверюга, торжествует, слюной захлебываясь, гогочет: «Ага… Ага!.. Так тебе, душегуб!..»
А как немного отойдет — сплюнет, достанет из бархатного жилета зеркальце, поглядится в него, проведет мизинцем по косым бровям, прикажет:
— Окатить каналью водой! — и отъедет.
В те годы табунщики за правило взяли при беде ковылем порог своей избы посыпать, вроде сигнала, ковыль у порога — горе в избе, надо зайти помочь, чем в силах. И люди ходили. Помогали.
У избы Алима при Юнусове дважды лежала ковыль. Один раз до полусмерти избил его Руфинат за то, что конь подковку потерял. А в другой раз… в другой по случаю гибели его невесты Фатимы. По словам Алима, она была красавицей. Глаза — агаты, косы черней смолы. По земле ходила, будто плыла: травинка не склонится, где пройдет. Приглянулась Фатима горбуну Руфинату, посулил подарить к свадьбе ковер персидского узора и велел ей пожаловать к нему за подарком. Поверила Фатима, пошла к Руфинату за ковром и обратно от стыда не вернулась. На третий день ее труп нашли у берега озера Майбалык.