Он подкрался к Борису, обхватил его, приподнял, а свалить не смог. Борис — высокий, плечистый, вырвался, схватил его за руку, перекинул через плечо, секунда — и сам Николашка на лопатках.
Дуся захлопала в ладоши:
— Браво, браво… Вот здорово! Так его, Конопушку. Молодец, Боря!
Если бы в этот момент Николашке сказали: «Умри» — он бы, не задумываясь, умер, только бы не видеть своего позора, не слышать противного, ликующего голоса Дуськи. Вскочив, Николашка с отчаянием крикнул:
— Давай реванш! — Кинулся на Бориса, сжал ему шею и, что было сил, стал гнуть книзу. На этот раз Николашка поборол Бориса и, торжественно переступив через него, злорадно спросил у Дуси, словно не Бориса, а ее поборол:
— Ну что? Съела? Будешь знать!.. — и, важно вскинув голову, направился к рессорке.
Когда отъехал, вспомнил, что не отдал Дусе пряник. Сунул руку в карман — от пряника одни крошки остались. Николашка усмехнулся: «Так ей и надо». Ему было весело, и он чувствовал себя героем.
Николашка старался. В конюшне все было как при старом конюхе, дяде Егоре, который уехал к дочери в Казахстан. Одно плохо: привыкшая к Егору лошадь Заботка не слушалась Николашку. И не только его — со всеми так: сбрасывала с седла, вырывалась из упряжи, а то встанет, как вкопанная, и как ни бей ее — с места не двинется.
Как-то узнал об этом лихой наездник, пастух Ислямов. Пришел к Николашке, сказал:
— Заботку усмирю в два счета.
Николашка усмехнулся.
— Хвастун, сломишь башку!
А тот:
— Спорим на часы «Победа»?
— Давай!.. Проиграешь!
— Увидим — кто. Не таких лошадей усмирял. Готовь Заботку, через час приду.
И верно, через час появился, наряженный, как на свадьбу. На нем была голубая шелковая сорочка, перехваченная белым шнуром с кисточками. Защитного цвета галифе, заправленные в голенища надраенных до блеска сапог. На голове тюбетейка — черный бархат со звездочками.
Народу у конюшни собралось, как в цирке. Всем интересно поглядеть, что у Ислямова получится. Николашка вывел оседланную Заботку и передал Ислямову повод:
— Действуй!
Пастух артистически поклонился собравшимся, волчьим прыжком вскочил на Заботку и оглушительно свистнул. Лошадь вздрогнула и понеслась. Кто-то закричал: «Ура! Жми, Ислямчик», кто-то посоветовал:
— За гриву, за гриву держись!
Николашка с тревогой подумал: «Проиграл».
У пожарной каланчи Заботка поднялась на дыбы, а затем резко пригнулась, и пастух ухнулся на землю. Но мгновенно вскочив, он успел схватить повод. Под руку подвернулся какой-то ржавый крюк. Задыхаясь от злости, Ислямов начал им бить Заботку.
Николашка кинулся к Ислямову, за ним остальные. Бегут, машут руками, кричат:
— Стой, не смей! Прекрати, гад!
Ислямова схватили, скрутили руки и повели в контору совхоза. Николашка остался с Заботкой. Глядя на тяжело дышавшую, окровавленную лошадь, он глухо, как заводной, бормотал:
— Что я наделал… Что я наделал… — И часто заморгал глазами.
В тот же вечер к Николашке в конюшню осой влетела Дуся. Закружилась, зажужжала:
— Ты что натворил?.. Как ты смел!.. Хулиганство… Тебя накажут, судить будут.
Николашка молчал, опустив глаза на испачканные навозом сапоги и, когда Дуся выговорилась, со злостью отрубил:
— Катись ты отсюда и без тебя хватает… Ну пусть судят, пусть накажут — законно!
— «Пусть судят, пусть накажут», — передразнила Дуся. И, помолчав немного, ближе подошла к Николашке, примирительно сказала: — Давай вместе лечить Заботку, я буду помогать.
С того дня свободное от полевых работ время Дуся проводила в конюшне. Она помогала Николашке накладывать повязки на раны Заботки, подкармливала лошадь морковью, а когда ветеринар Сомов велел водить Заботку на озеро Голубень, вода которого обладала целебными свойствами, — Дуся и туда приходила повидать Николашку, приносила то сало, то мед в сотах, приказывала:
— Ешь, худющий ты.
С тех пор как с Заботкой случилась беда, Дусю будто кто подменил. Она больше не дразнила Николашку Коноплей, стала покладистой, чуткой. Правда, на комитете комсомола, когда за хулиганский поступок Ислямову предложили вынести строгий выговор, а Николашке только поставить на вид, никто другой, как Дуся настояла на том, чтобы и ему вынесли выговор. Но за это Николашка на нее не обиделся, так как считал, что она права, о чем он сам и заявил на комитете.
Шли дни. Однажды Дуся пришла к Николашке и сообщила, что ее бригаду переводят на сенокос в отделение «Глядянка».