— Да, Средка прикольная, — соглашаюсь я, отключая экран. — Дорого всё только дичайше. Особенно на первой линии, которая в рекламе. Там, говорят, выплату за ренд-десятку можно реально за месяц просрать. На самом деле в дальних кварталах всё не так плохо, как тут показывают. Поменьше огней и голограмм, но услуги, в принципе, те же.
— Как бы я хотела всё это увидеть! — мечтательно закатывает глаза Козя.
— Да никаких проблем вообще. На самом деле даже айдишка не нужна, не обязательно же на моноре ехать.
— А как?
— Я тебе покажу потом. А сейчас сходи в какой-нибудь модуль, возьми там покрывало с кровати, дисплей замотать. Двери все разблокированы.
Пока я осторожно демонтирую экран — винты кое-где прикипели, не хочется сорвать, потом мороки не оберёшься, — Козявка валяется на диване, завернувшись в спёртое с кровати покрывало.
— А учиться кто будет? — с укоризной спрашиваю я. — Кому практики не хватало?
— Так это же обычный телек, просто большой. Я у себя их выковыривала, когда с камерами возилась. Но если тебе надо помочь…
— Не сейчас, я пока сам. Тут легко крепежи обломить, пластик подуставший. Скажу, когда помощь потребуется, отдыхай.
— Ты же меня в помощницы взял только потому, что я худая и могу в вентканал пролезть?
Ишь ты, догадливая какая!
— А ты думала, я в тебя внезапно втрескался?
— Ну… нет, не думала, наверное. Так обрадовалась, что вообще ни о чём не думала. Только сейчас сообразила. А что, если бы я застряла, ты бы меня бросил пеглям на съедение?
— Нет. Вытащил бы.
— Как?
— Есть способы.
— Правда?
— Клянусь Креоновой плешью!
— А у него что, плешь была?
— Не знаю. Но в старой рекламе он всегда в капюшоне и маске. Небось прыщавый и плешивый был, иначе зачем так прятаться?
— Ты надо мной смеёшься, да?
— Просто шучу. Вытащил бы, не сомневайся. А вот если бы зассала и не полезла, то на этом бы твоё помощничество кончилось, — признался я честно. — Мне трусиха не нужна.
— То есть ты не на один раз меня позвал?
— Это не последний вентканал в низах.
— Опять шутишь?
— Типа того. Да не напрягайся ты, у нас договор. Я своё слово держу, если не облажаешься, научу всему, чему смогу.
— Так это если не облажаюсь…
— Ты лучше скажи, как так вышло, что твоя мама тебя в интер не сдала?
— Не знаю. Мне же тринадцать всего было, когда она не вернулась. Не соображала вообще ничего. Жила с ней, думала, так и надо. А потом хоба — и одна осталась.
— Тяжело было?
— Чуть не рехнулась. Если бы не мамина айдишка, наверное, с голоду бы померла.
— Как ты ещё догадалась, ну, портрет использовать?
— Мама научила. Она меня и раньше отправляла к пищемату за батончиками, сама и распечатала где-то картинки. Жаль, мало чему у неё научилась. Откуда мне было знать, что исчезнет? Казалось, что мама будет всегда, успею.
— Получается, твоя мать не рендовалась? Как родила тебя, так и жили вместе?
— Конечно. Я же говорила, она была против ренда. Типа, от него всё говно и вообще.
— Почему?
— Мама объясняла, но я плохо помню. Что типа «социальный тупик», или как-то так. В общем, ничего не развивается, всё только становится хуже.
— Странно, — сказал я, переходя к крепежам на другой стороне, — вот Никлай считает, что ренд — это норм, а они, вроде, знакомы были с твоей мамой.