— Почему?
— Никлай на «внеклассках» объяснял, что чем выше социальные гарантии, тем ниже естественная рождаемость. При коммунизме гарантии абсолютные, рождаемость нулевая. Нормородящие — редкие исключения, их стимулируют выплатами ради поддержания генетического разнообразия, и всё равно желающих почти нет.
— Генетического разнообразия?
— Ну да, ты же вот совсем не похожа на остальных. Я не очень понимаю, как это работает, но что-то типа того, что если все слишком одинаковые, то процент брака увеличивается.
— А что такое «коммунизм»?
— Одно из тех непонятных слов, которые говорит Никлай. Я не парюсь, мне больше интересно то, что он по технике даёт. Вроде бы, то, как организована жизнь в городе, называется «технокоммунизм»… Как он это говорил? Во: «Всем по потребности, от каждого по возможности, абсолютный контроль и ментальная ювенильность». Не спрашивай, что это значит, я наизусть запомнил.
В следующем помещении боксы с новорождёнными, тут смотреть особо не на что, мелкие рассованы по стоящим рядами ящикам, между ними ходят рендовые кибки, делают то, что там с младенцами полагается делать.
— Тут только кибы работают? — спросила Козя.
— Ну да, кроме руководства (те из промов). И генетики вроде бы тоже есть, из нижне-верхних.
— Каких?
— Ну, это типа вершки, но не настоящие, по рождению, а кто снизу выбился.
— А так разве бывает?
— Вот что значит «не расти в интере», не знаешь элементарных вещей! Тебе что, мама вообще не рассказывала, как всё работает?
— Мама говорила, что в городе всё неправильно, надо разломать и сделать по-другому.
— Ага, очень тебе это знание в жизни поможет…
— Прекрати!
— Ладно-ладно. В общем, после школы есть небольшой шанс не рендоваться и не идти в найм, а учиться дальше. Но это либо надо быть офигеть каким гением, потому что бесплатный лимит крошечный и отбор дичайший, либо вляпаться в образовательную ссуду, которую будешь отрабатывать городу до конца дней, либо срубить где-то дофигища токов и учиться за свой счёт. Но если одолел, то будешь уже не техном, а спецом. Если при этом на тебе не повисла отработка ссуды, то совсем другая жизнь начинается. Единственный, по сути, способ вылезти из низов. Не в вершки-вершки, но повыше Средки жить.
— И ты… — широко распахнула свои чудные глаза Козя.
— Ну дык. Ты думаешь, зачем я в такой крайм лезу? Учёба дофига токов стоит.
— Эх… — сказала она, подумав, — без айдишки же мне ничего не светит, хоть с токами, хоть без?
— Само собой. Но ты не спеши отчаиваться, может, что-то придумаем.
— Серьёзно? Ты мне поможешь? Почему?
— Ну, мы же с тобой целовались, по-взрослому, с языком! Теперь я, как честный пацан…
— Издеваешься, да?
— Шучу. На самом деле, если бы ты слилась и не полезла со мной, этого разговора бы не было. Но теперь мы, если что, влетим вместе, будет чисто правильно тебе это как-то компенсировать. Токов много не дам, самому позарез нужны, но насчёт айдишки есть идея. Возможно рабочая, надо пробовать. А сейчас тихо, почти пришли. Вон ту камеру видишь?
— Ага.
— Бери вот эту штуку и иди вдоль стенки, спиной прижимайся как можно сильнее, встань точно под ней.
Козя, пытаясь быть ещё более тощей, чем есть, стала практически двухмерной. Живое граффити, а не девчонка. Всё, на месте, там её камера не увидит. Мне этот фокус не повторить, я вырос.
— У тебя в руке раздвижная палка, видишь?
Девочка кивнула.
— На конце коробочка. Нет, не трогай! Надо раздвинуть палку так, чтобы коробка оказалась у камеры и нажать кнопку на ручке. Справишься?
— Да, конечно.
Хлоп! — коробочка взорвалась облачком чёрной краски, залепив объектив. Мой выход. Сейчас на пульте охраны погас экран и кибы уже выдвигаются. К сожалению, другого способа я не придумал. В детстве я в подвал тут не лазил. Куда угодно, но не сюда. И не я один. Даже говорить о нём было стрёмно. Последнее из мест, где нам хотелось бы оказаться.
Дверь открылась легко, замок стандартный. Ну кто в здравом уме сюда полезет? Зачем?
Тёмный коридор, освещение только дежурным неоном. Я запираю дверь, через которую мы вошли, и, грубо сковырнув крышку распредкоробки, обесточиваю соленоиды стопоров.
— Быстрей, бегом, — тороплю я Козю. — У нас всего несколько минут, пока они сообразят, что это не очередная детская шалость.
Следующая дверь заперта тупо на засов, за ней…
— Ох нифига себе, сколько вас!
Десять, пятнадцать, двадцать… Двадцать три ребёнка, возрастом от пяти до двенадцати примерно. Ну хоть не младенцы. Креоновы яйца, я рассчитывал на пять-шесть!