— Спой-ка лучше, Асим, эту твою песню про ножичек…
Кисло улыбнувшись, Асим Рассыльный безголосо затянул, завыл, словно собака:
Асим поет, а фра-Августин спрашивает:
— А скажи, сын мой, сколько сербов ты сам зарезал? Сотня будет?
— Какая там сотня! — возмущается Асим. — Сотню я только в Баичевых ямах прикончил.
— А кто больше, ты или Мате?
— Клянусь аллахом, что я, — Асиму очень хочется, чтобы ему поверили. — Куда Мате против меня: пока он одного подобьет, я тем временем пару свалю. Не хвастаюсь, аллах свидетель.
— А что ты сделал с Рафаэлем?
— Да отдубасил его малость, но не убил. Если б он мне попался под руку сразу, когда я сошел с карусели, прирезал бы на месте, как цыпленка, а после я уже поохладел и только надавал ему по башке, по спине, по заду. Пусть проходимец навсегда запомнит: нечего о своей шкуре думать, если на карусели полно людей, да еще и дети.
— А кто из вас больше перепугался, ты или Мате?
— Да обоим паршиво было, клянусь аллахом. Да вот и Мате. Пусть сам скажет.
— Мате, струхнул-таки вчера на карусели?
— Черта лысого, — говорит Мате. — Нисколько.
— Разве ты не кричал?
— Нет, — говорит важно Мате. — Никому я не кричал.
Мне только надоело крутиться на этой вертушке. Думал, обалдею.
— А самолета не испугался?
— Клянусь хлебом насущным, нет, — стоял на своем Мате. — Это вонючки, а не самолеты. Вот немецкие «щуки» — это самолеты. Трах! Трах! Это настоящие самолеты.
— Мате, а почему тебя зовут Разносчик?
— Потому что я всю жизнь носил на шее лоток с товаром. И отец мой этим же промышлял.
— Нелегко тебе хлеб доставался?
— Ой как нелегко, святой отец. Не дай вам бог испытать: целый день таскаешься с этой тяжестью, ремни впиваются в тело, вены набухнут так, что кажется, вот-вот кровь хлынет, а никто не хочет даже взглянуть, не то чтобы купить что-нибудь и бросить пару грошей. Прижмешься к стене на вокзале и стоишь часами и в холод и в стужу. Бывало, снег валит, а ноги как чужие, отваливаются, кости ломит, плечи свело. Сущая каторга.
— А теперь зато человеком стал, да еще каким! — говорит священник.
— Да, спасибо вам, — отвечает Мате, почесывая спину, как он делал это в прежние времена, когда удавалось приподнять ремни, на которых висел лоток с зеркальцами, гребешками и пуговицами. — Да, я вот пришел вам доложить: мы девчонку поймали. Вон она. Эй, ведите ее сюда. Сюда! Сюда! Она говорит, что идет от наших.
Асим вразвалку зашагал в ту сторону, откуда усташи вели девушку, держа ее за руки. Ветер трепал тонкий платок.
Фра-Августин пошел навстречу голубому платку. Его взгляду представилось встревоженное и усталое, но все же красивое лицо, на котором светились два светлых, изумленных и невинных глаза. Такие лица он видел только на иконах.
— Откуда ты и как тебя зовут? — спрашивает фра-Августин.
— Матильда, — говорит девушка. — Я из Загреба.
— Из Загреба? — удивился фра-Августин. — Если ты из Загреба, что привело тебя сюда, в это пекло? Как ты смогла досюда добраться?
— Хочу повидать родителей, — говорит Матильда. — Я слышала, что Приедор взяли, мои родители живут в Приедоре.
— Разве это дорога в Приедор?
— Мне сказали, что можно и здесь пройти, — говорит Матильда. — Поезда не ходят, железная дорога взорвана, вот я и пошла по шоссе. Проголодалась и свернула в село.
— А ты Приедор знаешь? Знаешь Анджелку Сарич?
— Лично не знаю, но читала о ней в «Хорватском народе». Она вела себя как герой. Когда ее, связанную, вели по городу на расстрел, она выкрикивала здравицы поглавнику и призывала остальных не падать духом.
— Когда Приедор захватили мятежники, ты была в городе?
— Нет, — говорит Матильда. — Я была в Загребе.
— А чем занимаешься в Загребе?
— Я студентка, — говорит Матильда. — Учусь на фармацевтическом.
— Вот как, — фра-Августин потирает руки. — Слушай, девочка, хватит притворяться. Говори правду. Партизаны послали тебя шпионить, следить за продвижением наших войск, передавать им донесения. Так ведь?
— Мне даже смешно, — говорит Матильда, — Партизаны — авантюристы, меня они не интересуют. Они свою жизнь ни во что не ставят, а мне моя дорога. Я пробираюсь к родителям, потому что давно их не видела.
— Чем ты это можешь доказать?
— Это трудно доказать, — говорит Матильда.