— Останови здесь, — сказал он шоферу. — Поезжай в гараж и исправь аккумулятор, а после подъедешь прямо к комендатуре.
Машина рванулась, подняв за собой облако пыли. Дитер с девушкой остались вдвоем. Он осмотрелся по сторонам: на них уже обращали внимание. Пока это были только горожане, но каждую минуту мог появиться и кто-нибудь из военных.
— Вы боитесь, майор? — сказала девушка по-немецки. — Не бойтесь, я умею хранить тайну.
— Да вы отлично говорите по-немецки! — воскликнул Дитер.
— Не знаю, отлично ли, но говорю, — спокойно ответила девушка.
— Тогда вы поняли и то, что я сейчас сказал шоферу?
— Да.
— Вы очаровательны, — сказал Дитер. — На нас уже смотрят, и мы не можем стоять дольше, а я хотел бы назначить вам свидание. Вас зовут Марта?
— Матильда.
— Матильда, могу я вас попросить, — продолжал Дитер, — если вы свободны, прийти нынче вечером на мост? Вы знаете, где мост?
— Знаю. А когда?
— В восемь.
— Вы забыли о комендантском часе, — напомнила ему Матильда.
— Черт бы побрал этот комендантский час! — сказал Дитер. — Что же делать?
— Встретимся раньше, — предложила Матильда.
— Но где, черт возьми? Я же не хочу, чтобы о нашей встрече стало известно. Поэтому лучше, когда стемнеет, — в восемь или даже после девяти.
— Давайте встретимся у вас дома, — сказала Матильда.
— О, mein Gott! — воскликнул Дитер. — Это чудесно.
— Вы мне скажете адрес?
— Конечно, конечно, — повторял с восторгом Дитер.
— Я приду после шести, — сказала Матильда, записав адрес. — До свиданья, майор.
Вот я и в Приедоре, а как раз сюда меньше всего хотела попасть. Никого не знаю. Сесть бы в поезд — и в Загреб, подумала она. Но поезда не ходят, железную дорогу взорвали. Надо как-то выбраться из города, укрыться в поле, а с наступлением темноты…
Она смотрела на север, в сторону гор. Она знала эти края. До войны, еще ученицей, она побывала на Козаре, была на Мраковице и в монастыре Моштанице. Она вспомнила уста-шей, которые ее дважды пытали. Оба раза жизнь ее висела на волоске.
Садясь в автомобиль с Дитером, она была уверена, что едет в тюрьму и на верную смерть, но немец не бил ее и, казалось, не желал ей зла. Поэтому она решила не бежать, а искать иной выход.
Ровно в шесть она позвонила. Дверь тут же открылась, словно хозяин ждал, держа руку на защелке. Майор Дитер был одет по-домашнему, чисто выбрит, от него пахло одеколоном.
— Вы сдержали свое слово, — улыбнулся он.
— А вы сомневались?
— О нет! Вы видели родителей?
— Я их не застала, — сказала Матильда. — Вероятно, мы разминулись: они уехали ко мне в Загреб, а я сюда…
— Теперь вы в моих руках, не так ли?
— Дружеские руки не опасны, — сказала Матильда.
Он взял ее за плечи.
— Я и правда хочу, чтобы вы считали меня другом.
— Когда вы едете обратно в Дубицу?
— А вам зачем это знать?
— Возьмите меня с собой, — сказала Матильда. — Если отвезете меня в Дубицу, я поверю, что вы друг.
— Это слишком ничтожная цена, — сказал Дитер, прикоснувшись к ее волосам.
Он с трудом сдерживал возбуждение. Ему не хватало воздуха. Вдруг он крепко обнял Матильду. Она тихонько оттолкнула его. А когда он все же поцеловал ее, слегка ударила по щеке.
— А вы не признаете шуток, — сказал Дитер.
— Такие уж у балканских девушек нравы, — отвечала Матильда.
— Их шутки всегда похожи на драку?
— Да, вроде того.
— А какие же они бывают, когда дерутся всерьез?
— Лучше вам этого не пробовать на себе, — сказала Матильда. — Она осмотрела хорошо обставленную комнату — кровать, диван, письменный стол, кресла; на полу яркий боснийский ковер. А где хозяин? Она прислушалась. Ни шагов, ни движения, ни голосов. Казалось, что в доме только двое — она и Дитер. Что же мне делать, если он разойдется?
— Вы так и не сказали, когда возвращаетесь.
— Это военная тайна.
— Ах да! Я ведь спрашиваю, чтобы предупредить партизан, — сказала Матильда и вызывающе засмеялась.
Дитер посмотрел на нее внимательней и даже о опаской. Лицо его на минуту нахмурилось, но тотчас же просветлело, и он тоже засмеялся.
— Имею честь разговаривать с рядовым партизаном или с партизанским офицером?
— Вы говорите с полковником, — ответила Матильда ему в тон. — Смирно. Вольно!
— Вы умеете командовать? Если бы я был настоящий немец, я бы вас уже арестовал и в доказательство вашей принадлежности к партизанам воспользовался бы словами, которые вы только что произнесли. Но я не настоящий немец. Меня не интересует, ни кто вы, ни к какому лагерю принадлежите. Сейчас я хочу лишь вам сказать, что вы мне очень нравитесь…