Он встречал только людей, вооруженных дубинами, пересказывавших случившееся. Встречал женщин с топорами, возбужденно говоривших о том, как они отомстили за свои муки, за смерть своих детей…
Брата не было ни в кустах, ни в папоротнике, ни среди убитых. Напрасно Иван пытался его отыскать хотя бы и среди убитых. Его не было ни в кустах, ни в папоротнике, ни среди убитых.
Он выбрался на вершину Ютрогушты, задыхаясь, весь в поту. Тут он остановился, перевел дух и повалился на траву рядом с бойцом, который уже успел заснуть.
— Дядя, воды у тебя нет?
— Воды нет, и я тебе сто раз говорил, что я не дядя, а командир. Слышишь?
— Слышать-то слышу, да мне пить хочется.
— Вода там, — показал он рукой на сгрудившийся у источника под дубом народ. Глаза его посверкивали исподлобья.
Но малый не боялся. Он знал, что глаза эти сердиты только на вид, и помнил совет матери: «Когда тебе будет невмоготу, хватайся за дядину полу и не выпускай, а то без него погибнешь». Это он запомнил.
— Сходи за водой, — сказал дядя. — И мне принесешь.
— Есть, — отозвался малый, ухмыльнулся, отдал честь, подняв кулак, и помчался к источнику.
— Товарищ командир, что будем с пленными делать?
— Приведите их сюда, — сказал Лазар. И добавил ему вслед: — Позови Баялицу.
Подошел парень, тоненький, хилый, но с живыми глазами, в глубине которых таилась усталость.
— Что с пленными делать? — спросил и он.
— Допросить, — ответил командир. — Раз комиссара нет, ты, как его заместитель, их и допросишь.
— Если они усташи, их надо пострелять, — сказал Баялица.
— Неважно, усташи они или нет, — сказал командир. — Важно то, вели ли они огонь и есть ли у них патроны. Если патронов нет, значит стреляли и их надо казнить.
— А если они растеряли патроны, когда бежали?
— Это надо проверить по стволам, — ответил Лазар. — Если стволы черные…
— Во всяком случае, надо их тщательно допросить, а то как бы не расстрелять кого-нибудь невиноватого, — сказал Баялица.
— Нету тут невиноватых, — сказал командир. — Разве негодяи невиноватые бывают?
Из леска выходили пленные. Это были парни в зеленой форме. Судя по значкам на шапках и гимнастерках, это были домобраны. Лазара озадачил их вид: широкие плечи, румяные лица, крепкое сложение. Домобраны, которых он встречал раньше, были не такие молодые, ядреные, сильные, не такие приглядные и отборные, как эти, а квелые, съеженные, скрюченные, точно обмоченные. А этих, видно, подбирали одного к одному по росту, силе, красоте и здоровью, а следовательно, предназначали для каких-то особых заданий.
— Как тебя зовут? — спросил командир первого из них.
Тот ответил, не поднимая головы.
— Иди туда, — командир указал в ту сторону, где стоял Баялица.
Пленного увели. Подошел следующий, с рябым лицом.
— А тебя как зовут, материн сын?
Из семидесяти восьми пленных у тридцати девяти в подсумках не оказалось ни одного патрона, в то время как стволы их винтовок были закопчены — признак того, что воевали они с усердием. Не будь у партизан убитых, можно было бы допустить, что пленные стреляли в воздух и намеренно расходовали боеприпасы, что домобраны часто и делали, дабы позже, когда партизаны отпускали их по домам, можно было сказать, будто они сдались после тяжелого боя, в котором израсходовали все патроны. В этих случаях партизаны отпускали и тех пленных, у которых не оставалось боеприпасов. Но теперь перед Лазаром стояли головорезы с мрачными лицами, стиснутыми челюстями и глазами, глядящими исподлобья и полными бессильной ярости.
Их собрали в круг, и Баялица начал говорить. Партизаны, сказал он, обычно отпускают захваченных в плен домобранов, но те, что стоят здесь, убили семнадцать партизан и еще больше женщин и девушек. Поэтому тридцать девять человек, израсходовавшие свои боеприпасы, будут расстреляны в присутствии остальных для острастки.
— Надо бы всех вас пострелять, — сказал им командир. — Если еще раз попадетесь, так оно и будет. А сейчас глядите, каково приходится тем, кто убивает своих братьев, вместо того чтобы идти против оккупантов.
Он подошел к осужденным, тридцати девяти, которые стояли в лощине, не зная о том, что их ожидает. Они были полураздеты, без ботинок, шинелей и курток, без брюк, в одних подштанниках, даже без рубах или в рваных крестьянских сорочках. Запавшие щеки и затравленно бегающие глаза говорили о том, что они, вероятно, догадываются о своей участи. Когда к ним приблизился командир с толпой партизан, они начали с ужасом озираться, точно признав в пришедших своих могильщиков.