Почувствовав мое волнение, он останавливается и смотрит мне в лицо. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он успокоит мои тревоги и даст ответы, которых я так отчаянно хочу, он все усугубляет. Не знаю, чего я ожидала, но точно не черную ленту, которую он вытаскивает из кармана и обвязывает вокруг моей головы, чтобы прикрыть глаза.
Мир вокруг погружается во тьму, и адреналин подскакивает до предела, отчего я остро чувствую каждую ниточку ткани, касающуюся моей кожи.
— Не надо, — предупреждает он, когда мои руки тянутся к лицу.
— Какого черта, Микки! Я ничего не вижу, — он должен терроризировать всех, кроме меня.
— Так и нужно.
Я ворчу себе под нос, но сдерживаю улыбку. На этот раз, когда я дотрагиваюсь до ткани, на моем запястье сжимается стальная хватка. Роман притягивает меня к своей твердой груди.
Я ничего не вижу, но все остальные мои чувства обострены. Я чувствую каждое его дыхание, овевающее мое лицо, тяжелые удары его сердца под моими руками и прохладный ночной воздух, ласкающий шею.
По коже пробегают мурашки, и я вздрагиваю, когда губы Микки слегка касаются моего уха.
— Ты будешь хорошей девочкой и пойдешь спокойно, или мне придется нести тебя на руках? — угрожающе говорит он, но в то же время надеется на последнее.
— Сначала скажи, куда мы идем.
Он отстраняется, его грудь под моими руками вибрирует от беззвучного смеха.
— В сарай. Очевидно. Не усложняй.
— Не усложнять? — я почти кричу. — Ты затащил меня, извини за выражение, в самую гущу дерьма, а потом завязал глаза и приглашаешь в какой-то темный сарай?
Он толкает меня локтем в бок.
— Я когда-нибудь тебя подставлял?
Я вскидываю руки.
— Да. Много раз.
— Например, когда? — он говорит это так, словно я обвиняю его в государственной измене.
А еще говорят, что девушки драматичны.
— Давай вспомним. Как насчет того случая, когда ты захотел исследовать озеро, а там оказалась наземная мина? — я упираю руки в бока.
— Она не сработала, — возражает он.
Я фыркаю.
— Или, когда ты повел меня посмотреть «прикольные картины», а потом нам пришлось убегать от копов, потому что тебя поймали за воровством?
— Ну а что, прикольно же было, — я представляю, как он вздергивает подбородок, ухмыляясь.
— А как насчет того случая, когда ты накормил меня недоваренной курицей, и я неделю валялась с пищевым отравлением? — многозначительно спрашиваю я.
Он молчит одну секунду, затем вторую.
— Ты же не померла?
Я изумленно фыркаю.
— У меня было такое обезвоживание из-за рвоты, что я подумала, будто увидела бога.
— Нет, ты видела меня. И я извинился, — его голос становится тише, и я чувствую в нем нотки вины.
Я прикусываю щеку изнутри, потому что это был удар ниже пояса. Он не отходил от меня ни на шаг, держал волосы, когда меня рвало, чистил зубы, когда у меня не было сил, а потом относил меня обратно в постель.
— Теперь ты, мастер-шеф, взял меня в заложники, — говорю я в шутку.
Через неделю после того случая, он начал использовать всякие разные кулинарные термины, такие как «тушение» и «пассерование». Микки отказывается это признавать, но у меня есть подозрение, что он начал смотреть кулинарные шоу. Он ни за что не смог бы перейти от сырой курицы к приготовлению домашних эмпанадас без какой-либо помощи. Между нами повисает пауза.
— И все же ты не попыталась снять повязку с глаз.
Я переключаюсь в режим защиты и выворачиваю руки из его хватки, точно так, как он меня учил.
— Прекрати. Это не было разрешением, — огрызается он, затем понижает голос и говорит: — Но молодец. Хорошая техника.
Я краснею от похвалы. Пожалуйста, Изабелла, сдерживайся.
— Пойдешь или понести?
У меня перехватывает дыхание.
— Скажи мне, что…
— Один.
— Микки, серьезно, я…
— Два.
— Почему ты не скажешь… — слова заканчиваются воплем, когда он обхватывает мои колени и поднимает. Как это всегда бывает, тело предает меня, и, не раздумывая, я обвиваю руками его шею. — Нет!
Он хихикает.
— Слишком поздно. Теперь ты в моей власти.
Я растворяюсь в его объятиях. Несмотря на то, что нас разделяют слои одежды, мы словно кожа к коже. Я вся горю, и единственный человек, который может меня потушить, — тот же, что и поджег. Но это опасная игра. Я не должна расслабляться.
— Отпусти меня сейчас же, Роман Ривьера.
Клянусь, я слышу, как он рычит.
— Мне тебе еще и рот заклеить?
Я поджимаю губы.
Нет… он же не станет, да? Конечно, нет…
— Хорошая девочка, — размышляет он.
Я могла бы сказать кое-что еще. Может быть, что-то язвительное, но правда не хочу выяснять, есть ли у него с собой скотч.
Такой сценарий похищения был бы уже чересчур.
Или нет?
Ладно, да.
Ритмичный топот его ног по земле и мягкое покачивание от движений убаюкивают. Признаюсь, я разочаровываюсь, когда он опускает меня. Приходится разжать пальцы, чтобы отпустить его шею, и мне уже не хватает его тепла. Я не так уж тепло одета, куртка не спасает от осеннего холода.
— Стой, — приказывает он. Я поднимаю руки к повязке на глазах, но он отталкивает их. — Нельзя.
—Я тебе не собака, — злюсь я.
— Угу, — мычит он.
Я ворчу себе под нос и скрещиваю руки на груди, чтобы сохранить тепло, пока в нескольких футах справа от меня раздается грохот.
Надеюсь, там не труп.
Надеюсь, там не труп.
Надеюсь, там не труп.
На следующем вдохе низкий хрип вырывается из моих легких, и я замираю.
Ох…
Черт.…
Лучше бы Микки этого не слышал.
Я сглатываю и тихонько прочищаю горло, хотя знаю, что это никак не устранит хрипы. Все равно попробовать стоит. Если он услышит, то будет в ярости. Я не только забыла взять с собой ингалятор, но и не принимала его примерно три дня. Так получилось, что именно в этот период у меня начинается астма, если ее не лечить.