— Стой! — кричит она.
Бах.
Еще один крик.
Вопль.
Но моя рука не двигается. Бита не летит вперед. Я застываю. Просто смотрю на Ублюдка Номер Два, который пялится на меня. Затем медленно, вопросительно он опускает взгляд на мою грудь.
И тогда я чувствую это.
Сначала покалывание, как от статического электричества. Потом все тело начинает гореть, как будто меня подожгли, хотя никто не зажигал спичку. Боль пронзает каждую молекулу моего существа, каждый волосок на коже воспламеняется. Но мне так холодно.
Я смотрю вниз и вижу, что рукой сжимаю грудь. Дрожащие пальцы в кожаных перчатках покрыты блестящей жидкостью.
Мое тело подкашивается, колени ударяются о бетон. Такой боли я раньше не испытывал. Это чистая агония. В подвале было лучше, чем здесь. Ожог от удара ремнем теперь ничто, по сравнению с этим.
Жжение усиливается, перед глазами пляшут точки. И когда мир становится ярким, кто-то ударяет меня по затылку. Звуки становятся четче. Но я не могу их разобрать. Что-то давит мне на грудь. Я хочу кричать, вопить, вырвать из себя эту боль.
Не могу дышать. Это слишком больно. Не могу… о боже. Я умираю.
Нет.
Нет.
Белла.
Кто присмотрит за Беллой?
Кто позаботится о моей принцессе?
Я не могу умереть. Мне нужно отвезти ее в школу. Я должен проверить, что с ней все в порядке. Я должен быть рядом с ней. А если она снова забудет взять ингалятор? А если у нее не хватит денег на обед или ей приснится кошмар?
Нет. Я не могу оставить Беллу. Мы наконец-то поцеловались, и через год будем только вдвоем. Мы поедем по стране, разобьем лагерь на пляже и увидим Новый Орлеан, как она всегда и мечтала. Я должен отвезти ее в Диснейленд и исполнить все ее желания.
Мы ведь еще не завели собаку, которую смогли бы обучить защищать Беллу. И не полетели в Италию, чтобы она попробовала бы настоящую пиццу, или в Грецию, чтобы вживую увидеть остатки древней истории, которую мы так любим. Я же хотел от нее троих детей, и красивую свадьбу, где она будет в белом платье и начнет плакать, идя к алтарю.
Мне нельзя умирать. Я не хочу.
Но я не могу с этим бороться.
Последнее, что слетает с моих губ, когда гаснет свет, — ее имя.
— Белла…
ГЛАВА 13
РОМАН
3 месяца назад
Роману 22 года. Изабелле 19 лет.
— Заключенный 25963, сегодня у тебя счастливый день.
Требуется слишком много физических усилий, чтобы оторвать взгляд от листка бумаги в руках и посмотреть на тупое лицо Рико. Я не портретный художник, но у меня было много свободного времени, чтобы попытаться нарисовать ее. Именно этот вариант — мой любимый.
Мне удалось запечатлеть мягкий изгиб ее губ, густые ресницы, обрамляющие большие карие глаза, и маленькую родинку на левой щеке. Только так я могу представлять ее в этой дыре, не желая забывать, как она выглядит.
Рисунок и близко не похож на реальную Беллу. Я могу всю жизнь совершенствовать свое мастерство, но я никогда не передам всю ее реальную красоту.
Подложив руку под голову, я откидываюсь на подушку, потом, наконец, смотрю на Рико, который прислонился к решетке, скрестив руки на груди.
Я ухмыляюсь.
— Завидуешь?
Он присвистывает и встряхивает своими темно-каштановыми волосами, затем кивает на рисунок.
— Тому, что ты возвращаешься домой к этой красотке? Да, блять, завидую.
Мои губы приоткрываются.
— Осторожнее, — предупреждаю я.
Посмеиваясь, он делает два шага к противоположной койке и забирается на второй ярус.
— Еще два месяца, и я тоже вернусь. И больше никогда не увижу это место изнутри.
Два года и девять месяцев разлуки с Беллой чуть не убили меня. Я запомнил каждый уголок этого места. Не сосчитать, сколько раз я думал о том, как сбежать отсюда. Даже планировал все это в голове. Изучил транспорт доставки, порядок смены белья в прачечной и график работы ленивых охранников.
Но каждый раз, когда собираюсь что-то предпринять, я останавливаюсь. Ведь могу остаться здесь намного дольше. За последние пятьдесят лет отсюда никто не сбежал. Я самоуверенный, но тупой, чтобы думать, будто я смогу совершить побег из тюрьмы. На самом деле, я старался вести себя прилежно, что на меня совсем не похоже. Белла была бы шокирована.
Я практикую то, что психотерапевт Артур называет «плоскими ладонями». Использую ладони, а не костяшки пальцев. Мои пальцы сжимаются в кулаки только тогда, когда я сжимаю гантели или штангу, стараясь направить свою энергию в нужное русло.
Какая-то хипстерская херня. Но, черт возьми, работает… вроде как.
Во сколько драк я вляпался?
В шесть.
О скольких из них знает начальство?
Об одной, но я доказал, что не виноват.
Я являюсь опорой этого сообщества, примером для других, показываю, как должен выглядеть настоящий заключенный. Я посещал курсы английской литературы — разумеется, не читал те непристойные книги, которые любит Белла, — и даже убедил Артура, что интересуюсь религией. Не было выбора. Стало безумно скучно, и я не мог пользоваться руками, пока выздоравливал, поэтому пришлось выбрать то, благодаря чему я буду казаться более-менее приличным человеком. Как только обрел полную подвижность, я начал надрывать себе спину в местной тренажерке.
Моя религия начинается с «Иза» и заканчивается «Белла», и я бы каждый вечер молился у ее алтаря, будь такая возможность. Ел бы священную сладость и все такое.
Но Артур купился на все это «исправление плохого парня». Он думает, что я испытываю искреннюю вину за нападение на близнецов.
Доверчивый идиот.
Единственное, в чем я виноват, так это в том, что меня поймали.
И подстрелили.
Получить пулю — ужасно.
И сам момент, и реабилитация — отстой, о котором никто не предупреждает.