После потери Романа я поняла, что по-своему умею выживать. Потому что так и делают выжившие: они продолжают жить, даже если солнце палит вовсю или в небе сверкают молнии и гремит гром. Шаг за шагом, пока, в конце концов, не перестают ходить.
Мое сердце все еще разбито, но я заполнила пустоты и дала этому название: Ярость.
Звонит телефон, и я внутренне стону. Шарюсь в рабочем фартуке, ища источник звука.
— Добрый день, хозяйственный магазин Барфут, чем могу помочь?
Тишина.
— Алло?
Я знаю эту игру. Никто не ответит.
— Вы там?
Ничего.
Качаю головой и вешаю трубку. Мне звонят почти каждый день в течение нескольких месяцев. Я не слышу ни дыхания, как в фильмах, ни странных помех. Просто тишина.
Всякий раз, когда я хочу обматерить собеседника, передумываю. Это может быть кто-то из приятелей Маркуса, пытающийся напакостить и втянуть меня в неприятности. Поэтому, я улыбаюсь и говорю тихо, даже если мне хочется кричать.
У меня в кармане начинает жужжать собственный телефон.
— Джереми, все в порядке? — спрашиваю я. Убираю трубку от уха и проверяю, нет ли кого в магазине.
— Да, — динамик потрескивает от его вздоха. — Готов проходить твою ежедневную проверку.
Сегодня утром он позвонил мне, поздравил с днем рождения и пообещал приготовить завтрак, как только вернется.
— Хорошо кормят? Тебе тепло? Тот учитель перестал на тебя давить, да? — бессвязно болтаю я.
— Да, я же тебе вчера сказал, — он больше не хочет об этом говорить. — Мне пятнадцать, а не пять. Я могу сам о себе позаботиться.
Это самая большая ложь, которую я когда-либо слышала от него. Если бы я не давала ему свои порции еды и постельные принадлежности, он бы умер от голода и холода. И ему бы не поздоровилось, если бы я не выполняла большую часть работы в магазине за него. Еще я получала ремня от Грега вместо него, помогала с домашним заданием, и всегда следила, есть ли ему что надеть.
Ему пятнадцать, и он совершенно не замечает всего, что я для него делаю. Но я бы ничего не стала менять, лишь бы он смеялся вместе с друзьями, возвращался домой, и ложился спать без синяков, не беспокоясь о том, что будет на следующий день.
Я не буду умирать изнутри как Милли. И буду делать все, лишь бы Джереми рос в безопасности и был любимым.
Я прочищаю горло.
— Что делал сегодня?
Этот вопрос меняет его настрой.
— Нас заставили работать по дереву, поэтому я сделал тебе скворечник. Покрасил в белый цвет, чтобы ты что-нибудь на нем нарисовала. Еще мы ходили…
— Эй, Джереми, передай наркоту, — кричит кто-то на заднем плане.
— Заткнись, чувак, я разговариваю с сестрой, — шипит Джереми одному из своих друзей, который разражается приступом смеха. — Мы ходили… эй, отвали, — я убираю телефон подальше от громких шаркающих звуков, которые длятся добрых десять секунд. — Позвоню позже, — он пыхтит, как будто только что с кем-то боролся.
— Ладно. Дай знать, если что-нибудь понадобится, хорошо?
— Хорошо, понял… эй чувак, я тебе сейчас морду набью… — линия обрывается.
Я качаю головой и продолжаю пополнять товар. Больше ничего примечательного не происходит. Каждый прошедший день кажется длиннее предыдущего. Когда, наконец, наступает время закрытия, я убираюсь, запираю за собой дверь и опускаю решетку. Затем на автопилоте ноги сами несут меня домой.
Я плотнее запахиваюсь в пальто. У меня болят ступни, а спина просто отваливается. Не хочу готовить ужин для Милли, Грега и Маркуса, но должна. Хочется просто лечь в кровать. Но даже после того, как все поедят, мне нужно выполнить заказ.
Я отстаю в одном из своих проектов и пинаю себя каждый раз, когда откладываю задание. Это единственная радость, но иногда я так устаю, что даже дышать не могу, не говоря уже о рисовании. Поначалу это было увлекательно, а теперь больше похоже на еще одну рутину.
Звук шаркающих ботинок привлекает мое внимание. Я резко поворачиваю голову, и пульс бешено подскакивает, отдаваясь в ушах. Черная фигура с капюшоном на голове следует за мной, частично освещенная мерцающим уличным фонарем. Силуэт кажется знакомым. Может, покупатель? Но это не облегчает тревожность.
Я иду быстрее, пульс учащается. Лучше не отвлекаться, возвращаясь домой ночью. Я слишком напугана, чтобы обернуться и накричать на того, кто идет за мной.
А если я драматизирую? Может, мы просто идем в одном направлении? Но в моей голове звенят тревожные колокольчики, и интуиция подсказывает бежать быстрее. Но еще один голос в голове говорит: «А, если тебе почудилось?»
Точно так же, как я ощущала, что за мной наблюдают бог знает сколько. Или что исчезает моя одежда. Я не могла найти свою любимую кофту две недели назад, и джинсы таинственным образом исчезли. Даже вещи, которые я прятала, оказывались на моем столе.
Достаю телефон из кармана. Мне больше некому позвонить, кроме полиции, а они не доберутся сюда вовремя. Никто не доберется. Я сама по себе. Осознание беспомощности заставляет ускорить шаг, и я сжимаю ключи в руке.
Звук шагов позади становится громче. Тот, кто следует за мной, ускоряется, подстраиваясь под мой темп. Вот теперь все понятно. Я, не задумываясь, срываюсь на бег, и человек тоже. Ботинки стучат по тротуару позади меня, и я заставляю себя двигаться быстрее.
Нет, нет, нет. Я не готова умирать.
Почему я такая глупая? Почему я не заметила раньше?
К первой паре шагов присоединяется еще одна, и я ускоряю шаг. За мной гонятся двое. Двое. Легкие горят от напряжения. Я ни разу не оборачиваюсь, чтобы проверить, насколько они близко. Мало ли, еще потеряю равновесие.
Сворачиваю на другую улицу. Несмотря на то, что их больше не слышно, я не останавливаюсь, пока не оказываюсь перед домом. Мое хриплое дыхание вырывается большими клубами пара. Только тогда я оглядываюсь на пустую дорогу. Кто это? Вернутся ли они? А если я не смогу быстро убежать?