Он таращится на меня, как рыба, пока его отец мычит.
— Кто…что…
Я заклеиваю ему рот.
— Скучал по мне, придурок?
Я напеваю в ответ на их мольбы, не торопясь подхожу к обеденному столу, где на видном месте разложены инструменты. Размышляю, чем воспользоваться, проводя по ним пальцами. Молоток? Плоскогубцы? Пила? Нож? Вариантов бесконечное множество.
Выбираю нож. Классика никогда не подводит.
Я втыкаю лезвие в кончик пальца, не порвав перчатку, оглядываясь на Маркуса. Игнорирую Грега, который бесполезно пытается освободиться от веревки, отчаянно крича, а его лицо краснеет от ярости.
Срываю скотч с Маркуса.
— Роман. Ты… ты… — он запинается. Его внимание переключается на нож в моей руке, и кровь отхлынывает от лица. — Ты должен быть в тюрьме.
Я ухмыляюсь и склоняю голову набок.
— Разве?
Черт возьми, да, должен. Не знаю, как адвокату Рико удалось сократить мне срок на полгода, и все же я здесь.
Маркус сглатывает, тяжело дыша.
— Ты должен сидеть еще три месяца.
Мои брови взлетают вверх — хотя, он не видит через мою маску. Я не писал в своих письмах о том, что освобожусь раньше.
— И откуда ты знаешь?
— Письма, которые ты… — он закрывает рот.
Вот оно.
— Изабелла поделилась ими с тобой?
Он не отвечает, но я знаю ответ. Белла не поделилась бы ими с ним — ни с кем. Только если под дулом пистолета. Я подкрадываюсь ближе, лезвием задевая его кожу. Он пытается отодвинуться, но веревка качает его назад ко мне.
— Послушай, чувак… — заикается он.
— Что ты сделал с письмами? — спрашиваю я дружелюбным тоном, сосредоточив свое внимание на ноже, которым провожу по его коже.
Он извивается.
— Не помню.
Я цокаю языком.
— Ты уверен, что хочешь лгать мне, Маркус?
— Клянусь, я…
Я рукой зажимаю ему рот, погружая в него лезвие. Кровь красиво проступает на его бледной коже, несмотря на его метания и жалкие попытки вырваться.
— Мне спросить еще раз?
Он качает головой и что-то бормочет. Грег продолжает свою бесполезную борьбу за спасение. Если я не закончу в ближайшее время, они разбудят Беллу.
— Я уберу руку, а ты будешь хорошим маленьким мальчиком и не пикнешь, пока я тебе не скажу. Понял? — спрашиваю я, как будто разговариваю с ребенком.
Он кивает, всхлипывая.
— Где? — одно это слово заставляет его вздрогнуть.
— Под моей кроватью, — хнычет он, когда из раны на его животе сочится кровь.
Я напрягаюсь. Что? Он забрал у нее мои письма, или Белла их вообще не получала?
— Скажи мне, Маркус, — я говорю так, будто есть вероятность, что он выйдет отсюда живым. — Что письма делают в твоей комнате? И лучше не ври, — я машу окровавленным ножом перед его лицом в качестве предупреждения.
В его глазах появляются слезы, когда он переводит внимание с меня на своего почти невредимого отца.
— Мы, эм… — он прерывисто вздыхает. — Мы увидели, что для Изы пришла почта, и…эм…
Я даже, не оборачиваясь, знаю, что Грег качает головой.
— Ну? — провожу кончиком лезвия по его груди.
— Мы… мы хотели их выбросить, но решили сохранить, — быстро говорит он.
Я бросаю на Маркуса яростный взгляд, потом переключаю свое внимание на Грега.
— Это правда?
Когда он не отвечает, я прижимаю лезвие к груди Маркуса, и тот быстро кивает.
Мой пульс неустанно стучит в ушах. После всех этих лет размышлений, что она бросила меня или забыла… Она не забывала; просто так и не получила моих писем. Я не могу удержаться от смеха. Она не игнорировала меня. Она не ненавидит меня. Она не злится. Она просто понятия не имела, где я. Белла ждала меня.
Двое мужчин смотрят друг на друга, пока я продолжаю смеяться. Звук застревает у меня в горле, когда я смотрю на Грега, и мои глаза сужаются при виде ремня, обернутого вокруг его шеи.
Я оставил ее без защиты, и ей было больно, потому что меня не было рядом.
Она думала, что я бросил ее из-за них.
Стискивая зубы, отрываю кусок клейкой ленты от рулона и заклеиваю рот Маркуса.
— Знаете что? — я хихикаю, но мне не смешно. — Ох, вы здорово облажались, — они оба начинают кричать, когда я расстегиваю рубашку Грега. — Ты осознаешь, что сделал? — двое мужчин бьются и что-то бормочут, когда я снимаю ремень с шеи Грега, отводя руку назад и бью пряжкой по его голой груди, рассекая кожу. — Ты прикасался к ней, — снова бью ремнем с хлещущим звуком. — Ты держал ее подальше от меня, — бью. — Ты причинил ей боль, — бью два раза. — Ты обращался с ней как с рабыней, — три раза. — Постоянно грубил ей, — четыре. — Что скажешь в свое оправдание?
Он рыдает и что-то мычит.
— Не слышу, — прикладываю ладонь к уху. — Ничего? Ладно, — я продолжаю бить его ремнем, чередуя пряжку и кожу. — Приятно, Грегори? Тебе нравятся ощущения?
Он вскрикивает от боли и качает головой.
— А я думаю, тебе нравится, — поворачиваюсь к Маркусу и говорю Грегу через плечо: — И твоему сыну тоже понравится, — смеюсь, смотря как Грег заливается слезами. — Да ладно, ребята, шоу только начинается.
Они не должны были прикасаться к Белле.
Они не должны были смотреть на нее.
Они не должны были дышать рядом с ней.
Маркус отшатывается, но он ничего не может сделать, чтобы оказаться вне пределов моей досягаемости. Никто не останавливает меня, пока я отрезаю каждый палец Грега и член Маркуса, и когда застегиваю ремень на шее Грега. Отступаю и оборачиваюсь, убеждаясь, что Маркус наблюдает, как его папаша умирает.
— Не волнуйся, — говорю я Маркусу, пожимая плечами. — Ты следующий.
Он всхлипывает, когда я вонзаю в него нож, оставляя еще один кровавый след на теле. Скрип половиц вырывает меня из тумана, спина напрягается в ожидании. Я отшатываюсь от Маркуса и разворачиваюсь с поднятым ножом, готовый атаковать.
Белла.
Опуская руку, я срываю маску. Даже с торчащими волосами и опухшими ото сна глазами, она великолепна. Я двигаюсь ближе, желая почувствовать ее. Теперь я знаю, что она не пыталась причинить мне боль; она не пыталась притвориться, что меня не существует.