Я была мила с ним и со всеми другими мужчинами, с которыми сталкивалась, и к чему это привело? Меня преследовали, на меня напали, а теперь я сижу связанная на переднем сиденье потрепанной машины. Если он в шоке от моей язвительности, плевать. Как долго он дразнил и игрался со мной? Еще и ушел сразу после того, как украл первый поцелуй в день рождения, расстроив меня. И это еще мягко сказано.
Ох, и надо не забывать, что он убил мою приемную семью, пока я спала.
Ему всегда удавалось избегать последствий своих действий, но вот я здесь: последствие.
К сожалению, сочетание всех сдерживаемых эмоций заставляет меня плакать. И плачу я не красиво, не изящно. Нет, у меня тот самый плач, когда я не могу дышать, а сопли текут из носа в рот. Так что, лучше это никому не видеть.
Пошел он к черту.
У Романа перехватывает дыхание, губы сжимаются. Сигарета вылетает в окно, и он хватает мяч антистресс, не замечая, что в машине воняет так же, как у Грега из пасти.
— Я пытался до тебя дозвониться, — его голос звучит устало. Так ему и надо. Придурок.
Я шмыгаю носом.
— Мне пофиг.
Так легко теперь понимать тот факт, что я больше не стремлюсь стелиться перед ним. У меня нет желания производить на него впечатление или добиваться его одобрения. Этот корабль давно отплыл, и единственное, что теперь важно, — это мое собственное мнение.
— Я начал читать, — краем глаза я вижу его кривую усмешку. Не хочу доставлять ему удовольствие, разглядывая его. И не дам ему увидеть мои слезы. — Один, — продолжает он.
— Поздравляю, — выдавливаю я.
Я и не собираюсь вспоминать старые добрые времена, вновь читая ему вслух. И не буду разговаривать с ним, как будто мы снова лучшие друзья. И не позволю ему заплетать мне волосы.
Отодвигаюсь еще дальше от него, пока мои колени не упираются в дверь. Капли обжигающих слез падают на футболку. Я заставляю себя смотреть в окно, чтобы сосредоточиться на мрачных деревьях.
Случайно шмыгаю носом и выдаю себя. Напряжение повисает в воздухе.
— После всего, что произошло, ты, наверное, чувствуешь…
— Я ничего не чувствую.
Он мычит в ответ, давая понять, что не верит.
— Тогда почему ты плачешь?
Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
— Пошел нахуй.
— Скажи мне, что ты чувствуешь.
Что осколки моего сердца — всей моей жизни, — которые я собрала вместе после его ухода, снова разбились вдребезги.
— Это больше не твоя забота.
— Это моя забота, и всегда будет. Теперь ответь на чертов вопрос. Как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
Машина с визгом останавливается на обочине. Его мозолистые пальцы хватают меня за подбородок, так что у меня нет выбора, кроме как посмотреть на него.
— Никогда не лги мне.
— Почему?
— Ударь меня, накричи, пристрели меня, блять, если тебе от этого станет легче. Но не держи свои чувства в себе, и не смей врать мне. Поняла?
— Конечно.
Медленно он говорит:
— Я понимаю, что ты сбита с толку…
Он, блять, издевается надо мной?
— Сбита с толку? — повторяю. — Я не сбита с толку. Я опустошена. Я зла. Мне больно. Я имею на это полное право! И не собираюсь извиняться, если тебя что-то не устраивает.
— Хорошо.
Я непонимающе смотрю на него.
— Прости?
— Ты не должна извиняться за свои чувства.
И все же, я чувствую намного больше, чем показываю.
— Хотела бы я чувствовать меньше боли. Но поняла, что ощущение пустоты ранит сильнее, чем чувство наполненности.
Я ненавижу тот факт, что Роман мне небезразличен.
И что я не жалею о смерти Маркуса и Грега.
И что я не сильно расстроена из-за того, что меня вырвали из единственной жизни, которую я знала.
— Все наладится, — говорит он с излишней уверенностью.
— Не верю.
Взгляд, которым Роман одаривает меня, полон обещания.
— Говори что хочешь, но ради тебя я на все способен.
Я усмехаюсь.
— Да? Например, уйти? В это я верю.
— Уже поздно, — он снова заводит машину и выезжает на дорогу, фактически закрывая тему разговора. — Ты устала. Тебе нужен отдых.
Я думала, мы почти к чему-то пришли.
— Эти слова говорят детям, Роман. Я взрослая девушка.
— Тебе еще даже пить нельзя по закону, — бормочет он себе под нос.
Мой рот открывается, а затем закрывается. Мудак. В его словах есть правда. Ну, я хотя бы больше не плачу. В голову не приходит ничего умного или язвительного, и теперь я могу его только игнорировать. Но поднимаю связанные запястья и говорю:
— Тогда, это жестокое обращением с детьми.
Костяшки его пальцев на руле белеют.
— Привыкай, однажды ты будешь умолять связать тебя.
Мои щеки пылают.
А вот и не буду. Пошел он к черту. Он не может просто ворваться в мою жизнь и делать пошлые намеки. Связанными руками я расстегиваю ремень безопасности прежде, чем Роман успевает понять, что я делаю. Как только мои руки достигают дверной ручки, Роман стальной хваткой разворачивает половину моего тела и тащит через центральную консоль. Я вскрикиваю, падая лицом на его колени.
Разочарованно ворчу и фыркаю, пытаясь вырваться из его хватки, но он без усилий удерживает меня на месте. Ручник врезается в ребра, и от такого неудобного угла, у меня болят бедра.
Дергаюсь сильнее, машина виляет, я ударяюсь о руль. Роман ведет одной рукой, другой перестает держать меня за связанные руки, запуская в волосы, посмеиваясь, как будто это все очень забавно.
— Мне нравится, что ты дерзкая, — он дергает меня за волосы, но удерживает на месте. — Это так… возбуждает.
У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, в какой позе нахожусь, и внезапно жалею, что по глупости подумала, будто смогу сбежать. Что-то твердое под его джинсами прижимается к моему плечу, прямо возле лица.
— Мерзко, — визжу я. Жаль, что я правда так не считаю. Но очень бы хотелось. Лежа в такой позе и вспоминая о том, что несколько часов назад его пальцы были внутри меня, мое тело как будто только и ждет основного блюда после сытной закуски.