Он смеется.
— Почему замерла?
— Что? — пытаюсь сказать злобно, но не получается. Хуже того, я звучу как и тогда, в шестнадцать лет, когда теряла всякий рассудок рядом с ним.
Его пальцы крепче сжимаю мои волосы, поворачивая голову, как будто он проверяет свою хватку и мою податливость. Я пытаюсь вырваться или оттолкнуть его, пытаясь не задеть руль, чтобы он не потерял управление и сильно вжимаюсь в его твердый пах.
— Девочка моя, — рычит он. — Будешь ерзать, и мне придется остановиться.
Он приподнимает бедра поближе к моему лицу.
— Роман, — предупреждаю я.
— Ты хотела сделать глупость. Это твое наказание.
Непроизвольно мое тело расслабляется, когда он начинает массировать мне голову.
Что за предательство?
Я извиваюсь, чтобы сбросить его руку, но совсем перестаю дышать, когда его член напрягается еще сильнее возле моей щеки, и Роман глубоко стонет.
— Такая Белла мне нравится больше, — говорит он больше себе, чем мне. — Нам будет так весело вместе.
Я прикусываю язык от прилива тепла по всему телу. Любые мои слова лишь раззадорят его, а я мучаюсь от его пошлых ответов.
Несмотря на то, что я не отвечаю — ни хмыканьем, ни кивком, — он продолжает болтать обо всем на свете. О текущих событиях, о музыке, о последних моделях мотоциклов, которые ему приглянулись.
Мой пресс, которого нет, напрягается, а руки уже затекают к тому времени, как асфальт на дороге сменяется гравием, машину бросает из стороны в сторону от неровностей. Мои попытки сохранять неподвижность оказываются бесполезными, я застряла между рулем и твердым пахом, и Роман держит меня так, чтобы я при каждом толчке ударялась именно об него.
Машина останавливается, и он убирает руку с моей головы. Я пытаюсь вырваться, тянусь к дверной ручке, но он тут же меня хватает.
— Не-а, — насмехается он, держа меня за руку. — Надеюсь, ты не думаешь о побеге, — от резкости в его голосе у меня закипает кровь.
Застонав, я безуспешно пытаюсь отдернуть руку.
— А ты считаешь, я просто останусь с тобой?
Он склоняет голову набок, и медленная слащавая улыбка расползается по его лицу.
— Я так не считаю, я это знаю.
Глядя в окно позади себя, я резко вдыхаю. Темно-синий свет заливает все вокруг, бросая зловещий отблеск на искривленные деревья и разросшуюся зелень.
Я смотрю на знакомые серые обветшалые доски. Хотя заброшенный дом выглядит совершенно иначе, чем три года назад. Никакой больше паутины и плесени, сломанные деревянные балки починены, на окнах никаких досок. Насекомые все также жужжат, прорезая свежий утренний воздух, пока я смотрю на дом, затем снова на Романа.
— Пошли внутрь, Белла.
Я не могу ничего сказать, когда он обходит машину, повесив спортивную сумку на плечо. Он заворачивает меня в одеяло — пока я в шоке молчу — и ведет к двери. К жуткому фермерскому дому… Я должна кричать и молить о пощаде.
Но даже не могу набрать кислород в легкие.
Доски под ногами начисто выскоблены, серебряная ручка двери поблескивает в лучах рассвета, когда ключ плавно поворачивается в замке, и Роман толкает дверь, открывая ее без единого скрипа.
Он ведет меня глубже в помещение и сажает на стул. Но мой мозг изо всех сил пытается осознать увиденное. Мебели здесь немного, обеденный стол с двумя стульями, двухместный диванчик и куча дров у камина. Несколько банок газировки и энергетических напитков разбросаны по всему помещению, а пустые пакеты из-под еды на вынос втиснуты в черные мусорные мешки.Еще здесь пахнет Романом: сандаловым деревом и корицей.
Здесь пахнет домом.
Как и снаружи, здесь нет ни паутины, ни пыли. Пятна от засохшей штукатурки усеивают стены, прикрывая дыры. Это место не просто отремонтировано; в нем живут.
Холод пробирает меня до костей, и сильная дрожь пробегает по позвоночнику. Возможно, это от осознания того, что именно здесь он был. В трех часах езды от меня, в месте нашей последней встречи.
Перед глазами все расплывается от слез. Я провела последние три года в горечи, печали и обиде, пока он был здесь, жил своей жизнью… кого? Лесоруба? Фермера? Какого черта он делал здесь все это время? Что заставило его стать отшельником?
Честно говоря, не знаю, куда еще он мог исчезнуть, но у меня было несколько идей: он уехал жить в другой город с Кэсси или еще кем, или, может быть, он присоединился к мафии. Я даже думала, что он поехал покататься и заблудился или разбился и погиб.
Что бы он не делал, я не заслужила полного безразличия к себе.
— Прости, я не хотел, — шепчет Роман, в его голосе слышится напряжение.
Я переключаю свое внимание, хмуро смотрю на него, стоящего передо мной на коленях и развязывающего веревку. Он по-прежнему самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела, даже покрытый кровью моей приемной семьи. Извращенной части моего мозга даже нравится, что на его лице кровь. Кровь, которую он пролил за меня.
— Но ты все равно это сделал.
Покой не наступает от этих его слов. Я жажду ответов.
Он убирает веревки с моей натертой кожи, и от боли я шиплю.
— Прости. Тебе больно? — снова бормочет он, развязывая узел. Когда я не отвечаю, он говорит: — Ты не оставила мне выбора.
Я выдергиваю руки и заканчиваю сама развязывать себя. Синяки от веревки еще долго не заживут.
— Не неси хрень. Ты не понимаешь, что мог встретиться со мной по другому, а не таким образом, как сегодня? Ты мог бы просто поговорить со мной, отправить сообщение, а не быть призраком в течение трех лет.
Роман открывает тюбик с кремом, и я, прищурившись, смотрю на него.
Он одаривает меня загадочной улыбкой.
— Такая болтливая стала, и, вероятно, поумнела.
— Не издевайся надо мной.
— Не издеваюсь, — говорит он, как будто это очевидно. Он тянется к моей руке, чтобы нанести бальзам, но я не позволяю. — Мы с тобой оба знаем, что теперь ты другая. А я точно такой же, каким и был, и ты чертовски хорошо знаешь, что я не позволил бы спокойно жить этим ублюдкам после того дерьма, которое они с тобой сотворили.