Мне становится все дурнее, когда я натягиваю одежду, которую схватила в спешке.
Касаюсь пальцами холодной металлической ручки, считаю до трех, призывая на помощь все силы, потому что мне хочется лишь запереться здесь и притвориться, что за дверью ничего не существует.
Собравшись с духом, я поворачиваю ручку и открываю дверь в свой новый ад.
ГЛАВА 18
ИЗАБЕЛЛА
— Здесь есть все, кроме лифчика, — рычу я, уперев руки в бедра, и пристально смотрю на Романа, стоящего на кухне. Все доказательства того, что он был покрыт кровью другого человека, исчезли.
Он ухмыляется и игриво пожимает плечами.
— Правда? Очень жаль, — мои щеки заливает румянец, когда он облизывает губы, опускает взгляд на мою грудь, затем снова поднимает. — Если нужно будет подержать их, у меня есть на примете две очень умелые ручки.
Я прочищаю горло и складываю руки на груди подальше от его голодного взгляда.
— Лифчик, Роман. Мне нужен лифчик, потому что здесь холодно.
Тепло от камина и толстая толстовка с капюшоном не помогают скрыть мои стоячие соски.
Его улыбка на секунду исчезает, но потом он приходит в себя, подмигивая мне.
— Я вижу.
— Тебе запрещено смотреть на них, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал более напористо.
Уголки его губ приподнимаются.
— Правда что ли?
— Да, — я вздергиваю подбородок и вызывающе смотрю ему прямо в глаза.
Он подходит ближе, и по его лицу медленно расползается озорная улыбка.
— Осторожнее, а то будет очень жаль, если и трусики пропадут.
Я прищуриваюсь.
— Ты не посмеешь.
Бесполезно пытаться игнорировать, насколько он близко и какая я маленькая по сравнению с ним. Я поймана в паутину его хищного взгляда. Прикосновение его груди к моим скрещенным рукам приковывает к месту.
Он мог бы наклониться и поцеловать меня или притянуть к себе в третий раз за сегодняшний день. Хуже всего то, что мой мозг будет кричать, чтобы я убегала от хищника, но мое тело имеет собственный разум и кричит другое.
— Проверь.
К горлу подкатывает ком. Кое-какая вещь не приходила мне в голову с тех пор, как он вернулся: его слова три года назад. Он хотел подождать, пока мне не исполнится восемнадцать.
Сейчас мне двадцать, и все, что слетает с его грешных уст — это не пустые угрозы или бессмысленные пошлые шутки. Он правда намерен сделать это со мной.
Я вздыхаю с облегчением, когда еда на сковороде начинает шипеть, выводя меня из транса. Моя свобода длится недолго, пока я завороженно наблюдаю, как он перемещается по кухне, открывая шкафы и расставляя тарелки. Его челюсть напряжена, но в движениях чувствуется легкость, как будто он наконец ослабил бдительность.
— Ты больше никогда не будешь голодать, — говорит он, а я бросаю взгляд на кладовую, забитую едой, но ничего не говорю. — Садись и ешь, — он кивает на яичницу с беконом в тарелке.
Мой протест заглушается урчанием в животе. Настороженно глядя на него, я сажусь. Гнев в моих венах взлетает до небес, когда он двигает стул, чтобы сесть рядом со мной за круглый стол.
Я прищуриваюсь, глядя на него, когда он делает вид, будто это вполне нормально, что наши стулья буквально соприкасаются.
— Что ты делаешь?
— Ем, — говорит он с набитым ртом. — Ты тоже давай.
Ладно. Забью на это, потому что голодна.
Моя рука замирает на полпути ко рту, когда внезапная ужасающая мысль приходит в голову. А если он подсыпал яд0? А если я потеряю сознание и потом проснусь на цепи, как собака?
Заметив мою нерешительность, он говорит низким голосом:
— Ешь эту чертову еду, Белла.
Я роняю вилку на тарелку.
— Ты мог отравить ее.
Его брови взлетают до линии роста волос.
— И ты думаешь, я бы испортил этим вкусную еду? Проще будет воспользоваться тряпкой или шприцем.
— Если ты пытался такими словами убедить меня в обратном, то это не сработало.
Он ухмыляется, отчего я чувствую себя только хуже.
— Просто ешь, — когда я ничего не делаю, он закатывает глаза. — Ты думаешь, я хочу убить тебя после всего, что было?
— Не знаю. Мне напомнить тебе о последних двадцати четырех часах? — закатывая рукава, я показываю ему свои запястья и слабые очертания веревки.
Он громко выдыхает, протягивает руку и берет себе еду из моей тарелки.
— Смотри, — говорит он, поднося вилку ко рту, быстро прожевывая, затем проглатывая. — Не отравлена. Теперь ешь.
Удостоверившись, я ем свой завтрак, слишком хорошо осознавая близость его тела. Каждый раз, когда я пытаюсь отодвинуть свой стул, он тащит меня обратно. Даже когда я сажусь на самый краешек, пытаясь увеличить расстояние между нами, он ухмыляется и двигается ближе, из-за чего мы практически сидим на одном стуле.
— Прекрати, — рявкаю я.
— Просто позволь мне любить тебя, — дразнит он.
Он сказал это невинно, чтобы мы посмеялись или чтобы я разозлилась, пока он хихикает. Но я не смеюсь, и «злость» не подходит под описание моих чувств.
— Любить? Что за хрень, Роман. Ты бросил меня, — я все время молчала, пока эмоции внутри бурлили. Теперь я измотана и взбешена. В мире нет оправдания тому, что он сделал.
Я вскакиваю на ноги, свирепо глядя на него, надеясь, чтобы он тоже встал. Мне хочется кричать. Он сказал много чего, но на главный вопрос так и не ответил. Пусть знает, что моя душа болит, и я не прощаю его.
— Ты знаешь, что они делали со мной, когда ты ушел? Знаешь, с чем мне приходилось мириться, потому что я не хотела оставлять Джереми? Маркус лапал меня. Я мылась, а он пытался вломиться в ванную. За то, что роняла посуду, Грег бил меня. И это даже не все! — кричу я. — Ты обещал мне, Роман. Ты, блять, обещал, что не бросишь меня, что я никогда не буду одна. Ты сказал, что никто не причинит мне вреда. Сказал, что никто меня не тронет. Ты лжец, Роман. Как я могла тебе поверить?
Я хотела бы, чтобы он страдал за все, что сделал, но не могу. Если ему будет больно, то и мне тоже. Я вижу печаль в его глазах, и чувствую вину в его сердце.