Я хочу ненавидеть его — даже сказала ему об этом, — но, глядя на него… внутри никакой ненависти, а нечто гораздо худшее.
— У меня не было выбора. Я старался вернуться к тебе, — он уже говорил это раньше, но для меня это ничего не значит. Если бы он говорил серьезно, то поступил бы так, как хотел, и остался бы со мной. — Просто сядь и позволь мне объясниться.
— Я постою.
— Сядь, Изабелла, — из-за этого всплеска ярости, я вздрагиваю и делаю, как он говорит.
Даже при том, что его гнев направлен не на меня, вся жизнь прокручивается у меня в голове; каждый раз, когда Грег приказывал принести пива, каждый раз, когда Маркус просил меня сесть рядом с ним, и все те случаи, когда Максим и Михаил смеялись, роясь в моей сумке, или когда другие дети просили сказать какое-то слово, когда у меня был дефект речи.
Я никогда не могла сказать «нет», потому что, видимо, таким образом я напрашивалась на то, чтобы меня ударили.
Я устала жить, поджав хвост, боясь громких звуков и благодарить за объедки, которые мне подбрасывают, но не знаю, как исцелить себя.
Роман проводит рукой по волосам.
— Я был в тюрьме.
Все вокруг замирает.
— Что?
— После того, как отвез тебя домой, я навестил тех близнецов. В меня выстрелили, и я сел в тюрьму на два с половиной года.
Я смотрю на него, приоткрыв рот. На его лице нет веселья, ничто не указывает на то, что он лжет.
— Но… я пыталась дозвониться тебе на следующий день, — это единственные слова, которые мне удается произнести.
— Я поначалу долго был в больнице.
— Я… а… — я качаю головой, затрудненное дыхание мешает думать. — А это место?
— У меня было много времени, чтобы все спланировать.
Все должно быть ясно, но я ничего не понимаю, как будто смотрю в окно в пасмурный день.
— Ты так и не связался со мной.
— Я отправлял тебе письма, но Маркус прятал их, ублюдок.
— Ты никогда не забывал обо мне, — шепчу я.
— Я никогда не смог бы. Без тебя меня нет.
Я продолжаю ждать, как он скажет, что это шутка.
— Ты так и не позвонил.
— Ты сменила номер.
— У тебя же был адвокат? — он, или полиция могли бы сообщить мне.
— Я не хотел втягивать тебя в расследование.
Я таращусь на него.
— Значит, было лучше держать в неведении?
— Ты никогда не искала и не пыталась найти меня, — теперь его очередь выдвигать обвинения.
— Я не думала, что ты в тюрьме! — почти кричу. — Я ходила к тебе домой, на работу! Нигде не было твоего мотоцикла — я думала, ты уехал без меня.
— Я же был не просто в тюрьме, — он пожимает плечами. — Еще и в больнице.
То, что он сказал ранее, наконец-то доходит до меня.
— В тебя выстрелили, — повторяю я, уставившись на залатанную дыру в стене передо мной.
— Угу. В грудь.
Я переключаю свое внимание обратно, и у него хватает наглости выглядеть самодовольным.
— Ты мог умереть? — не знаю, почему я не могу связать воедино больше двух слов. Он же врет мне, да?
Он кивает, выглядя еще более гордым собой.
— Они думали, что я не выживу, но мысль о том, что ты можешь остаться одна, помогла мне выстоять.
Нет.
Это ложь; он лжец.
Он бы много чего мог сделать, лишь бы убедиться, что со мной все в порядке. Я целыми днями думала, что он мертв, плакала и задыхалась под тяжестью своей вины за то, что была так зла на него.
Стоп… Близнецов не было в школе пару дней после исчезновения Романа. Когда они вернулись, то выглядели ужасно, но я не обращала внимания.
Два с половиной года за нападение — это не может быть весь срок.
Мои глаза расширяются.
— Ты сбежал из тюрьмы? — шиплю я себе под нос, как будто кто-то может услышать.
Закидывая руку на спинку стула, он ухмыляется.
— Меня досрочно освободили за хорошее поведение.
Чушь собачья.
— Ты не знаешь значение этого слова.
— У меня был стимул, — в тусклом свете, его лицо становится жестче. — Ты тоже однажды бросила меня на год. Не забывай об этом.
Ох, теперь он злится?
— У меня не было выбора! — мне было двенадцать лет, и я должна была следовать за своими опекунами, куда бы они ни захотели меня отвести.
— А у меня был? — возражает он.
Я вскидываю руки в воздух.
— Безусловно, был.
— Я люблю тебя, Белла. Я никогда не хотел оставлять тебя, и уж точно не хотел сидеть в тюрьме, — его яростный взгляд прожигает меня.
— Не знаю, чем ты бредишь, но ты не любишь меня по-настоящему. Ты заботишься обо мне, или, может быть, одержим, но ты не любишь меня, — не так, как я люблю тебя — или любила раньше.
Есть много видов любви, и я любила его во всех отношениях. Любила. В прошедшем времени. Хотя, я, наверное, тоже не знаю значение этого слова.
— Если бы любил, ты бы не сделал этого. Ты бы подумал обо мне, прежде чем идти к близнецам.
— Я поехал туда из-за тебя. Ты — все, о чем я думал, — он говорит спокойно, но невозможно не заметить его едва сдерживаемую злость.
— Нет, — огрызаюсь я. — Не вешай это на меня. Ты пошел туда ради себя. Тебе нужно было выплеснуть гнев, и ты думал, что поступаешь правильно.
Он молчит, и это почему-то хуже, чем его злость. Если бы мы оба кричали, возможно, я бы не чувствовала себя виноватой из-за того, что вонзила ему нож в сердце. Мы оба истекаем кровью и стали жертвами по собственной вине.
Но я уже вонзила нож и впервые в жизни собираюсь повернуть его. Даже если мне от этого тоже больно.
— Вообще-то, я должна поблагодарить тебя.
Его брови опускаются.
— За что?
— Я поняла, что ты мне не нужен. Я научилась быть собой, когда меня бросили в океан без надежды на спасение. Я поняла, что могу выжить без тебя.
На этот раз я не отстраняюсь, когда он тянется к моей руке.
— Я никогда не утверждал, что тебя нужно спасать. Лишь хотел, чтобы рядом с тобой был человек, который поможет немного облегчить жизнь, — он делает паузу, прежде чем продолжить: — Ты никогда не нуждалась во мне. Ты нуждалась в человеке, который будет любить тебя такой, какая ты есть. И я люблю тебя… всю тебя.