Я сглатываю, не желая признавать эти слова.
— Я пережила последние три года без тебя.
— Речь идет о большем, чем просто о выживании.
— Нам нужно вернуться, Роман, — шепчу я. — Некому присмотреть за Джереми, мне самой много чего еще нужно сделать.
Улыбка, которой он одаривает меня, грустная, но обнадеживающая.
— Его примет новая, приличная семья, и я упаковал все твои припасы в сумку. Мы остаемся здесь.
— Я хочу позвонить ему. Он вернется домой из лагеря и будет психовать.
— Прости, Белла.
— Я должна позвонить ему. Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке, — настаиваю.
Он делает глубокий вдох.
— Полиция будет отслеживать его звонки. Тогда они могут начать расследование или забрать его из дома.
Я чувствую себя зажатой между молотом и наковальней. Не хочу, чтобы Джереми беспокоился обо мне.
— Где он? Как тебе удалось найти ему хорошее место?
— У моей знакомой пожилой женщины по имени Маргарет есть свободная комната и бесконечный запас поп-тартсов, — объясняет он, хотя для меня это не имеет никакого смысла. — Просто подожди еще пару недель, и обещаю, ты сможешь позвонить ему, хорошо?
— Отлично, — я смотрю на пространство между нами, считая бороздки на деревянном стуле. Этот разговор не окончен, но у меня нет сил сейчас разбираться.
Стул скрипит и катится по полу, когда я выхожу из-за стола.
— Я прилягу. Пожалуйста, не заходи в мою комнату.
Потому что знаю, что последние несколько месяцев он меня навещал. По утрам в комнате пахло сандаловым деревом и корицей, и я думала, что разум играет со мной злую шутку. Теперь знаю лучше; каждое утро я просыпалась с надеждой, и это не было воображением.
ГЛАВА 19
ИЗАБЕЛЛА
Сквозь щель в занавесках льется фиолетовый свет, отбрасывая на комнату тени. Чем чаще я моргаю, тем четче предметы обретают форму.
На рисунках, развешанных по стенам, оживают лица, которые смотрят на меня, пока я глубже зарываюсь под одеяло. Но мои легкие все равно горят при каждом вдохе холодного воздуха.
Громкий хлопок лишает всякой надежды снова заснуть. Мышцы ноют, когда я выбираюсь из теплой постели и осматриваю комнату.
Не знаю, какая логика стоит за моими мыслями, но с тех пор, как я попала сюда, спала как убитая. Я никогда не принимала ксанакс всерьез. Просто мне было удобнее иметь его под рукой, если вдруг понадобится. Однако, когда я приехала сюда, мысль о снотворном даже не приходила мне в голову. За два дня я выспалась как за три года.
Вчера Роман не пришел ко мне после завтрака, а сегодня он подбрасывал под дверь еду и всякие перекусы. Еще там была одна роза. На ней было странное пятно, но я все равно оставила ее на прикроватном столике.
Его запахом пропитаны все ткани. Роман не заходит сюда, но одна вещь в этой комнате показывает, что он здесь был: обогреватель в углу.
Уважение Романа к моему личному пространству обычно заканчивается там, где начинается мое физическое благополучие. Любая попытка соблюсти мою просьбу о неприкосновенности частной жизни — или даже притвориться, что я ее соблюдаю, — будет выброшена в окно, как только он узнает, что я выключила обогреватель.
Очередной толчок заставляет меня встать с постели. Я поворачиваю голову в сторону шума за окном и собираю все эмоциональные и физические силы, чтобы вырваться от любого подобия комфорта. По коже сразу бегут мурашки, когда одеяло падает, и я быстро опять натягиваю его на плечи.
Из-за холодного воздуха начинаю кашлять, поэтому тянусь за ингалятором, который лежит на прикроватном столике, и делаю два глубоких вдоха.
Провожу пальцами по кофте Романа, которую ношу последние пять лет. Бирка была срезана, как и на всей его одежде, которую он украл. Смотря на оранжевые линии, я до сих пор помню, как он кусал губы и пыхтел, когда красил белизной свою любимую черную толстовку с капюшоном.
Прогоняя воспоминания, я оглядываю остальную часть комнаты: мои ботинки стоят в ряд, роза красуется на прикроватной тумбочке, рисунки висят на стенах.
Одевшись, хотя и не будучи морально готовой к тому, что меня ждет в этот день, я выхожу из комнаты. В гостиной пылает камин, напротив которого лежит гора подушек, валиков и одеял. На стене напротив проектора висит белая простыня.
Я открываю дверь, делая последний вдох, чтобы собраться с силами. Морозный воздух обжигает каждый дюйм открытой кожи, отчего хочется поджать хвост и убежать обратно в дом. До зимы еще несколько месяцев, но она как будто уже наступила.
Жизнь меня, конечно, закалила, но к холоду я так и не приспособилась. Я одета в четыре слоя одежды, но все равно кажется, что сейчас примерзну к земле.
А Роман в тонком облегающем лонгсливе с длинными рукавами.
К черту его и его теплую кровь. И его мощные предплечья, и четко очерченные плечи, и его тонкую талию, и то, как его бицепсы напрягаются, когда он держит деревяшку, и как его черные волосы падают на лицо. Или как он кряхтит при каждом ударе. И… о боже, почему он так сексуален, когда просто рубит дрова?
Еще я помню, как сексуально он выглядел, когда был весь в мазуте, копошился в двигателе, как тяжело дышал, как напрягались его мышцы. Ох, а воспоминания о крови, разбрызганной по его лицу, разрушает все фантазии, которые крутились у меня в голове. Я не специально об этом думаю. Последнее, что мне сейчас нужно, — это испытывать к нему вожделение.
Микки выглядит здесь совершенно неуместно. Похож на какого-то байкера-хулигана, или даже на рокера.
Еще один кусок дерева присоединяется к куче на земле, обломки падают вокруг. У меня в животе порхают бабочки, когда он смотрит на меня снизу вверх и улыбается, его глаза сияют. Вот в чем особенность Микки: он всегда смотрит на меня даже в переполненной комнате.