Сказать ли ему, что в глубине души я знаю, что он никогда бы меня не бросил? Отчасти он оказался в тюрьме из-за меня. А с тех пор, как вышел, был сосредоточен на мне. Подкидывал мои любимые закуски и подарил игрушку Микки Маус. Черт, он даже отремонтировал целый дом только для нас.
— Я должна быть благодарна за то, что стала сильнее после твоего ухода, — начинаю я, потому что ему тоже нужно это услышать. — Но должна ли я быть счастлива, что потеряла часть себя, чтобы стать такой?
Он сжимает мою руку.
— Я так не считаю, — говорит он, а я, нахмурившись, смотрю на него. — Ты просто нашла ту часть себя, которая была создана для выживания. А та часть, которую ты думаешь, что потеряла, все еще внутри тебя; она ждет, когда ты снова выпустишь ее.
Голос, который обычно призывает меня спорить, умолкает, когда Роман сажает меня к себе на колени и вытирает слезы. Когда он успел стать таким психотерапевтом?
— Я так сильно горевала; по маме, по папе, которого у меня никогда не было. Я продолжала думать, что все это неправильно, что они должны быть здесь, рядом со мной, наполнять мое сердце радостью. Но жизнь дает и забирает, — мое сердце до сих пор кровоточит и болит каждый день. Но, возможно, произнеся это вслух, оно поймет, что таков реальный суровый мир. — Это неправильно, да, но так случилось.
Роман медленно покачивает нас, обняв меня за талию. Он и раньше слушал, как я говорила о своих потерях, но никогда особо не пытался раздавать советы. По крайней мере, не всегда.
Его мягкое дыхание ерошит мои волосы, когда он говорит:
— Нет смысла жить, если ты не чувствуешь себя живой. Я тебе обещаю: ты будешь просыпаться каждый день, зная, что твое сердце наполнено счастьем и у тебя есть человек, который никогда не бросит. Я всю жизнь буду сделать тебя такой счастливой, чтобы ты какала радугами и питалась бабочками. Ты никогда не будешь жить с чувством неполноценности.
— Пожалуйста, не трогай бабочек, — мы оба беззаботно хихикаем, и на моем лице появляется грустная улыбка. — Я всегда знала, что ты заберешь с собой частичку меня, куда бы ни пошел, — я прикусываю внутреннюю сторону губы и продолжаю: — Ты заботился обо мне и отдал каждую частичку своего сердца. Я когда-то прочитала одну цитату: «Даже если сердце призрака полно любви, он может лишь преследовать.
Он двигается так, чтобы смотреть в мои глаза. Мозолистыми пальцами обхватывает мое запястье, поднося мои руки к лицу.
— Ты чувствуешь меня, Изабелла?
Я киваю.
— Я живой. Я не призрак. Точно не для тебя.
Мои пальцы двигаются сами по себе. Я глажу его щеку и щетинистый подбородок. От моего прикосновения его глаза закрываются, и он дрожит.
Открыв глаза, он говорит болезненным шепотом:
— Я так сильно скучал по тебе, Белла. Просыпался каждое утро, считая минуты до того, как смогу снова заснуть и увидеть тебя во сне, — мягкие темные волосы касаются меня, когда он наклоняет свою голову к моей, забирая весь воздух из моих легких. — В тюрьме я не мог ничего хранить. Ни фотографии, ни браслеты, ни рисунки. Но все напоминало о тебе, и я, наконец, понял, что значит «жить под одной луной».
— Что?
Роман Ривьера цитирует классическую литературу?
Улыбаясь, он невинно пожимает плечами.
— Я же говорил тебе, что начал читать.
Такова жизнь с Микки: легкая. Он заходит в тупик и всегда находит выход. Но есть одна вещь, о которой я почти забыла; он всегда держал меня на плаву.
— А книги «18+»? — спрашиваю я, пощипывая ковер рукой.
На его лице появляется улыбка, и старый деревянный пол скрипит под нашим весом.
— В тюрьме это контрабанда, — его горячее дыхание касается моего уха, посылая дрожь по спине. — Но… эти твои книги научили меня кое-чему.
У меня щеки пылают, когда он отстраняется с озорной улыбкой, переводя голодный взгляд с моей груди на глаза. Поднимаясь на ноги, он протягивает мне руку.
— Давай, приготовим ужин.
Я колеблюсь. Всего на секунду, но этого достаточно, чтобы он заметил. Крошечная вспышка боли превращается в темную бездну, заставляя меня усомниться, правильный ли я сделала выбор, взяв его за руку. Но если я делаю что-то плохое, почему на сердце так хорошо? Оно бьется без боли. Это ощущение как-то освобождает.
Мы двигаемся по кухне синхронно, зная, кто режет, готовит или приправляет, без слов.
На этот раз, когда Микки двигает мой стул к своему, я не пытаюсь отодвинуться. И когда он берет меня за подбородок, чтобы я смотрела ему в лицо, тоже. Я изголодалась по его прикосновениям и готова принять любые крохи, которые он дает.
— Они заслужили, — внезапно говорит он.
Я медленно вдыхаю и киваю. Ему не нужно уточнять, кого именно он имеет в виду. Он говорит о всех, кому дал сдачи вместо меня.
— Да, но чему я научусь, если ты продолжишь сражаться за меня в моих битвах?
Выражение его лица становится неодобрительным. Я резко выпрямляюсь, когда он хватает мои ноги и закидывает их себе на бедра, ведя себя так, будто это совершенно естественно. Я не должна испытывать трепет от таких простых вещей, типа прикосновений друг к другу под столом.
— Тебе не нудно участвовать в битве. Войны не ведутся в одиночку.
Мне многое не должно нравиться в Микки, но когда он произносит слова таким тоном, что кажется, будто я — единственное, что ему важно, я готова быть той, какой он захочет меня видеть.
Даже если это причинит боль.
Но я больше не хочу быть таким человеком.
Бросаю вилку о фарфор и бормочу:
— Я сломлена, Роман.
Он говорит о том, что я удивительный, прекрасный человек, но я этого не вижу. И я устала жить внутри скорлупы.
— Но ты не хрупкая, — говорит он многозначительно.
— Несмотря на все, через что я прошла, я все еще девочка, скучающая по маме, — я смотрю на него, прищурившись. Почему он так просто избавляет меня от плохих эмоций одной улыбкой? Как бы я ни старалась, я все еще принадлежу этому мужчине. — Почему ты улыбаешься?