— Потому что ты знаешь, что ты не просто девушка.
Я качаю головой, прячась за завесой упавших волос. Он всегда разрушает стены, которые я возвожу вокруг себя, чтобы обезопасить. С каждым своим словом он напоминает мне, почему я влюбилась в него с самого начала, и почему я всегда чувствовала себя живой только рядом с ним. Эти последние три года я не просто жаждала свободы; я хотела почувствовать желание жить.
Роман всегда делал трудные дни легкими, а хорошие — замечательными. И… я не хочу терять это… не хочу терять его.
— Я так много думала о произошедшем; больше ничего не хочу пытаться понять.
— Тебе и не нужно ничего понимать; просто знай, что так оно и есть, — он заправляет волосы мне за ухо и щелкает по носу.
Мои губы приоткрываются, и я толкаю его в грудь.
— Когда ты стал таким философом?
— Ходил к психиатру. А когда ты так познала себя?
— Я осталась наедине со своими мыслями, — говорю я как ни в чем не бывало. И мне нравится, что больше не нужно жить в темноте. Я не должна мучиться из-за того, что мне нравится чувствовать себя счастливой.
— Ты всегда была зрелой для своего возраста, и только не надоедай своей биологией и развитием мозга, — он с ухмылкой швыряет в меня подушкой, и я отбиваю ее.
Я тяжело вздыхаю и беру посуду.
— Биология не лжет. К тому же, я этого не хотела. Не было выбора. Мне пришлось повзрослеть быстрее, постоянно мечтая о другой жизни, где я была бу другой. Это высосало из меня всю энергию.
Вокруг нас воцаряется тишина, а потом он говорит:
— Теперь мы вместе, — он кивает на мою тарелку. — Заканчивай, а потом я тебе почитаю.
Мои брови приподнимаются.
— Ты хотел сказать, что я тебе почитаю?
— Я сказал то, что хотел.
На самом деле, Роман не оговорился, потому что позже он укладывает меня в постель, ложится рядом, обнимает и читает.
…Книгу «18+».
ГЛАВА 20
ИЗАБЕЛЛА
— Что хочешь на завтрак? — если это вообще можно так назвать. Уже время обеда.
Если бы нам пришлось жить за счет почвы, мы бы умерли от голода из-за того, что просыпались слишком поздно. Ни Роман, ни я никогда не были жаворонками. Мы оба совы. Думаю, в тюрьме его тоже не приучили вставать рано.
Кроме приглушенного стона, за которым следует негромкое похрапывание, ответа нет, поэтому я решаю за него. Это мое «извинение» за то, что я заставила его спать на полу. Но ему там комфортно, благодаря куче подушек.
Собираясь пойти на кухню, я замираю на месте. Металлический цвет поблёскивает, как маяк.
Ключи.
Ключи от машины.
Мой билет на свободу лежит прямо там, на камине, и Роман не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. Когда он проснется, я уже вернусь в свой старый дом. Черт, я, наверное, смогу уехать в другой штат.
Я сказала ему, что хочу вернуться. Я спорила по этому поводу, но сейчас не могу пошевелиться, не могу заставить себя схватить ключи и убежать. Я не могу оставить его.
Тогда какой смысл был в моих спорах? Чего я пыталась добиться? Я сражалась просто так, да?
Бессмысленное бормотание Романа подталкивает мое тело к кухне, но взгляд все еще прикован к ключам. Я думала, что если смогу убежать от него, то все станет правильным. Наверное, я ошибалась.
Те же мысли повторяются в голове, пока я готовлю еду. Я верю Роману, когда он сказал, что о Джереми позаботятся, и он не лгал, когда сказал, что взял все мои принадлежности.
— О чем думаешь?
Я чуть ли не выпрыгиваю из своей кожи, хлопая рукой груди, отчего вокруг разлетаются кусочки омлета.
— Ты меня напугал.
Прислонившись бедром к тумбе, с дерзкой ухмылкой он складывает руки на груди, слегка приподнимая подол футболки над спортивными штанами. Я смотрю на косые мышцы его живота и на то место, о которое слишком много раз ударялась головой в машине. Отворачиваюсь, пока меня не поймали, но от выражения его лица мне ничуть не легче переносить его присутствие.
Самое подходящее слово для описания пресса Романа — «место, при виде которого текут слюнки». Он типичный бэдбой; любой поймет, что от него одни неприятности по одному лишь блеску его серебристых глаз.
Через секунду я опять глазею на него. Точнее, на то, как вздуваются вены на его руках, когда он сжимает бицепсы, как будто пытается сдержаться. Я до сих пор помню, как его умелые пальцы доставляли удовольствие и подчиняли мое тело себе.
Он подходит ближе, и расстояние — или его отсутствие — между нами становится удушающим. Не потому, что мы не касаемся друг друга, а потому, что стоит ему лишь дотянуться до меня, и я буду в его власти.
— Как там говорят? Помяни дьявола, и он появится?
Я расправляю плечи.
— Я не думала о тебе.
— М-м-м, а почему ты покраснела?
— Я не покраснела.
— Ага, и я тебя совсем не отвлекаю.
— Вовсе нет, — соглашаюсь я, засматриваясь на его губы. Я до сих пор помню, насколько они мягкие и какие красивые слова они произносили.
— Так вот почему у тебя подгорает завтрак?
— Что? — я разворачиваюсь и снимаю сковороду с плиты.
Конечно же, яйца подгорели. Что деревенские жители делают с несъедобной едой? Скармливаю свиньям?
Причины, по которым мы никогда не смогли бы здесь жить, продолжают накапливаться. Я не смогу убивать животных или даже есть домашние яйца, потому что из них могли бы вылупиться милые маленькие цыплята.
Он усмехается, забирая сковороду и выкидывая еду в черный пакет. Я быстро моргаю, не зная, что делать, когда Роман целует меня в лоб, потом отталкивает в сторону, чтобы взяться за готовку.
Никто из нас не говорит о зря растраченной пище, хотя, учитывая наше детство, — это самый тяжкий грех. Микки бледнеет, когда случайно скребет вилкой по фарфору, издавая пронзительный звук. Он встряхивает плечами, затем рассказывает обо всем, что делал по дому, понабравшись навыков строительства из интернета. Пока он говорит, мой взгляд скользит к ключам на каминной полке.