Я чуть не сошел с ума, когда увидел, как моя сперма вытекает из ее сладкой киски. Черт, это все, чего я хотел, и даже больше.
Лучшая игра в догонялки. Я, блять, чуть не сорвался, когда она попыталась сбить меня со следа. Боже, она идеальна. Я не могу насытиться ею, не могу даже оторвать от нее взгляда, пока она, полусонная, утыкается носом мне в грудь.
Ее густые ресницы трепещут, а пухлые губы чуть приоткрыты. По ее лицу размазана грязь, а в волосах торчат листья и веточки. Ее рука покоится на том месте, где ее имя навсегда запечатлено на моей коже.
Я хотел узнать, о чем она подумала, когда увидела тату. У нее больше не может быть сомнений в моих намерениях. Она — единственная для меня, и никого другого не будет.
Положа руку на сердце, скажу, что это были лучшие три дня в моей жизни, хотя большую часть времени Белла игнорировала меня.
Половицы скрипят под нашим весом, пробуждая принцессу от сна.
— Ш-ш-ш, спи. Я держу тебя.
Мягкая складка образуется между ее бровями, и она широко распахивает глаза, но не пытается вырваться.
Что, очевидно, бьет прямо по моему эго. Есть только две причины, на которые я согласен, почему она хочет оставаться в моих объятиях. Во-первых, она любит меня и больше никогда не захочет уходить. Во-вторых, я трахнул ее так хорошо, что она, опять же, никогда не захочет уходить. И я не собираюсь рассматривать возможность того, что она просто устала.
Я пессимист по жизни, но оптимист, когда дело касается ее. Однажды она назвала меня «сумасшедшим». Я назвал себя «реалистом». Я не люблю, когда на меня вешают ярлыки, она, Маргарет или Артур, или тюремный психиатр.
— Я умею ходить, — возражает Белла.
Пузырь эйфории лопается.
Я сдерживаю вздох и язвительную реплику и ограничиваюсь:
— Помолчи.
Она все еще немного болезненно относится ко всей этой истории с убийствами и похищениями, понятное дело. Так что я должен быть с ней помягче и осыпать ее приятными словами, чтобы в обозримом будущем она больше не боялась крови.
Это маловероятно.
Но, как я уже сказал, я оптимист, когда дело касается ее.
Сколько времени человеку потребуется, чтобы прийти в себя? Например, два дня? Три? Она не использовала стоп-слово; значит, больше не злится на меня. И поэтому, меня бесит, что она до сих пор пытается спорить.
Ох.
Я посмеиваюсь про себя, открывая дверь. Так вот что она чувствует всякий раз, когда я втягиваю нас в неприятности, говоря прекрасное слово, начинающееся на «П»? Не перепихнуться, а подраться.
— Не затыкай меня, — бормочет она, без прежнего гнева.
— Хм? Всего несколько минут назад ты была покладистой.
Ее щеки краснеют.
— Не была.
Гнев вернулся.
Я иду в ванную и пытаюсь унять возбуждение, потому что мой член знает, что мы вот-вот снова увидим нашу принцессу обнаженной. Прекрасное будет зрелище.
— Хочешь, я освежу твои воспоминания о том, какой хорошей девочкой ты была для меня? — блять, эта реплика никак не уменьшает мое возбуждение. — Ты побежала, когда я разрешил, выкрикивала мое имя, умоляла трахнуть тебя, кончила на мою…
— Ладно, ладно. Я поняла твою точку зрения, — прерывает она мой список. Я заканчиваю мысленно произносить остальное.
Медленно опускаю ее на пол в ванной. Ее одежда разорвана и перепачкана. Недавно установленный мною кран — спасибо, Гугл — шипит и брызгает, но потом вода наполняет ванну.
Я поворачиваюсь к Белле и замечаю ее усталый взгляд.
— Раздевайся, — приказываю я.
Ее большие глаза расширяются.
— Что? Нет, я сама могу помыться.
— Я не это спрашивал. Да я даже вопрос не задавал. Теперь раздевайся.
Она скрещивает руки на груди, скорее, защищаясь, а не бросая вызов. Румянец на щеках выдает ее дискомфорт. У нее будет новое прозвище — Краснеющая Белла.
Нет, мне не нравится. Не укладывается в голове. Буду называть ее так, как раньше.
Я ухмыляюсь.
— Не стесняйся. Я только что видел тебя голой, и обсасывал твои сиськи.
Я не понимаю, почему Белла притворяется ханжой, если росла рядом со мной. Хотя, я не думал, что она сразу накинется на меня.
— Если нужно еще одно доказательство того, что твое тело в буквальном смысле самое сексуаьное, что я когда-либо видел, опусти взгляд чуть ниже, — нет смысла пытаться скрыть выпуклость; я все равно не смогу ее уменьшить.
Теперь, зная, каково это — быть внутри нее, у меня всегда будет стояк.
Она замирает, когда делает именно то, что я сказал.
— Ты не устал? — ахает она.
— Раздвинь свои ноги и узнаем.
Белла вздрагивает, как будто эта мысль причиняет ей физическую боль. У меня нет фетиша на девствениц, но, черт возьми, увидев ее кровь, я чуть не сошел с ума.
Сдавшись, она говорит:
— Ты не уйдешь, да?
— А я что, похож на послушного мальчика?
Раздражает, что она не отвечает — как будто устала не только физически, но и от меня.
Она что-то бормочет себе под нос и начинает раздеваться. Каким-то неведомым внутренним усилием мне удается удержаться от того, чтобы не присесть на табуретку для того, чтобы поглядеть, как она снимает одежду. Вместо этого я роюсь в шкафчиках в поисках чего-нибудь с надписью «пена» или «бомбочка для ванны» — не знаю, как они там называют всякую хрень, которая пузыриться в воде. А может, просто мыло? Раньше мне не выпадала возможность принять ванну с Беллой.
Я нахожу маленькую бутылочку масла, которую стащил у Милли, и наливаю пару капель в воду. Затем добавляю обычное мыло.
Белла не дает мне возможность полюбоваться обнаженным телом, чуть ли не прыгает в ванну, подтягивая колени к груди. Вода плещется вокруг нее, тысячи крошечных пузырьков лопаются на ее коже.
Заведя руку за голову, я стаскиваю кофту и потом снимаю штаны. Белла резко оборачивается, выпучивая глаза и кричит: