— Что ты делаешь?
— На что похоже? — горячая вода обжигает кожу, когда я залезаю в ванну, но я стискиваю зубы и притворяюсь, что все нормально.
— Нет! Ты можешь потом помыться, — она отползает на другой конец ванны, где вода из-под крана стекает ей на спину. Когда она поймет, что бороться со мной бесполезно?
— Ты не одна валялась в грязи.
Не знаю, услышала ли она, что я сказал, потому что у нее отвисает челюсть, и все внимание сосредотачивается на парнишке, который становится слишком большим и твердым из-за близости к обнаженной Белле. Она зажимает рот и сглатывает, подпитывая мое эго.
— Ты можешь потрогать. Он не кусается, — ухмыляюсь я. — Временами.
Она отвлекается и начинает мыться, полностью игнорируя меня. Нет, так не пойдет.
— Эй! Прекрати!
Она слабо ударяет меня по рукам, когда я поднимаю ее и устраиваю между своих ног, но я восхищаюсь ее упорством. К тому же, все ее извивания делают мой член тверже — в чем она убеждается на собственном опыте, потому что, будучи очень проворным, я сумел идеально прижать ее задницу к себе.
Белла замирает, когда мой член начинает дергаться.
— Что это… — она захлопывает рот.
Я улыбаюсь. В конце концов, она заметила.
В своей стеснительности Косичка не изменилась. Когда ей исполнилось шестнадцать, рядом со мной она была как будто другим человеком. Я списал это на то, что она поняла, что безумно влюблена в меня, но это также могли быть гормоны, биология и прочее дерьмо. Не знаю. В то время я и правда стал сексуальным.
— Я не против, если ты будешь ерзать. Просто знай, я не несу ответственности за то, как тебе потом будет больно.
Она пищит. Только так можно описать звук, который она издала. Это что-то вроде сдавленного вздоха и слабого вскрика, который едва слышен за шумом крана.
— Хорошая девочка.
Как и ранее в лесу, она заметно расслабляется от похвалы. А я еще сильнее хочу заставить ее ерзать.
Я счищаю грязь с ее кожи и расчесываю волосы, и мне приятно, что она больше не сопротивляется. Но это не значит, что я успокоился. Нет, я все еще очень твердый, когда касаюсь тех ее мест, в которые очень хочу погрузиться.
Только когда я начинаю массировать ее кожу головы, она облокачивается на меня. Это затрудняет массаж, но я не буду просить ее отодвинуться. Слишком приятно чувствовать ее рядом с собой, особенно когда она хватает мочалку и моет меня. Но она хмурится, слишком сильно надавливая.
— Что? Ты…
— Не испорти момент, — она заставляет меня замолчать, даже не взглянув в глаза, хмурясь сильнее, растирая мои предплечья.
Я понимаю, что она пытается смыть не грязь. Но я заплатил хорошие деньги за эти тату. Они никуда не денутся.
И вижу тот самый момент, когда Белла понимает. Ее щеки краснеют, она смотрит на меня и притворяется, что не пыталась минуты две стереть татуировку рисунка, который она нарисовала для меня в семь лет. Первый рисунок, который она мне подарила.
В любом случае, я по-прежнему принимаю это взаимодействие за победу.
Решив, что с нее хватит, она бросает мочалку на угол ванны и со вздохом расслабляется у меня на груди.
Мое сердце ровно бьется, пока я наблюдаю за ней и за тем, как она прижимается ко мне, пока я обнимаю ее за талию. Я много чего хочу хочу сказать и сделать, но знаю, что это испортит момент.
Она думает, что изменилась, но для меня она точно такая же. Единственная разница в том, что она выбралась из своей скорлупы. Я всегда замечал в ней язвительность и боевой дух, но она никогда не показывала этого. Даже за те три месяца, что я наблюдал за ней.
— От чего это? — я провожу пальцем по трем маленьким шрамам у нее на животе.
— Аппендицит. Лежала в больнице.
— Когда?
— Два года назад.
Не знаю, что сказать. Я должен был быть рядом. Милли и Джереми вряд ли сидели с ней, ожидая, когда сделают операцию. Я хочу снова убить Маркуса за то, что он скрывал письма. Наверное, она чувствовала себя совершенно одинокой.
— Ты в порядке?
Она приподнимает плечо.
— Просто у меня теперь нет аппендикса.
Карие глаза Беллы останавливаются на чернилах на моей коже. Она поджимает губы, проводя своими ловкими пальцами по медведю на моем бедре, потом по змее, обвившейся вокруг моего запястья, затем по тигру на плече, по мышке на моей груди и, наконец, по пулевому ранению прямо под ее именем. Затем она ласкает внутреннюю сторону моего бицепса, где набита тату мыши в тиаре — это ее подпись на любом граффити, который мы делали вместе.
Она рассматривает все, даже маленькие фрагменты, которые я сам нарисовал, например, дом-амбар; медальон; моменты из нашей поездки в парк Йеллоустоун, где она вредничала из-за того, что мы много ходили пешком, но потом радовалась, потому что ее три часа преследовала бездомная кошка. Целый месяц после этого она называла себя мамой-кошкой.
— В них есть смысл? — шепчет она, когда ее рука скользит по лисе.
— Да.
Она смотрит на меня из-под ресниц.
— Зачем ты их сделал?
— Чтобы, когда ты смотрела на меня, то видела все, что тебе нравится.
По ее карим глазам я вижу момент, когда она все понимает. Все, что ей когда-либо нравилось, запечатлено на моей коже до конца жизни: ее любимые животные, наши поездки, вещи, которые важны для нее.
Ее нижняя губа дрожит, потом она отрывает взгляд от татуировок и смотрит на цепочку у меня на шее.
Дотрагиваясь до кулона, она переворачивает его, прищурившись, чтобы прочитать выгравированную дату.
— Мой первый день в начальной школе Вудсайд, — говорю я, прежде чем она успевает спросить.
Она вопросительно смотрит на меня.
— Когда мы встретились в первый раз.
Ее губы складываются в букву «О», и она медленно откидывается назад, прижимаясь к моей груди, чтобы я не мог ее видеть. Я сделал что-то не так? Ничего такого же не сказал.
Я разворачиваю ее и устраиваю между своих ног.
— Пока я был в тюрьме, то научился играть на гитаре, — говорю я, чтобы поднять настроение.