Запись №2. Преображение
Через месяц после появления первого пятна кожа на правой руке полностью отделилась. Это не было постепенным процессом, как я ожидал, не было никаких предупреждений, кроме нарастающего чувства тревоги, которое преследовало меня каждую минуту. Это случилось внезапно, ночью, когда я спал, или, точнее, пытался спать, потому что сон давно стал для меня роскошью. Я проснулся от жуткой боли, которая разрывала меня изнутри, будто кто-то сдирал кожу с руки живьем, слой за слоем, обнажая нервы. Боль была такой острой, что я не мог даже кричать — только хрипел, хватая ртом воздух, пока пот стекал по лицу, а сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди.
В темноте я нащупал что-то влажное на простыне. Мои пальцы скользнули по чему-то липкому, теплому, и я почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Дрожащей рукой я дотянулся до выключателя и включил свет. То, что я увидел, заставило меня замереть. Моя правая рука была обнажена — не просто без кожи, а как на анатомическом плакате, который я видел в кабинете биологии в школе. Мышцы и сухожилия блестели в тусклом свете лампы, переливаясь красным и белым, а вены пульсировали, словно живые черви под тонкой пленкой. Но это было не самое страшное. Рядом с рукой, на смятой простыне, лежал кусок кожи — идеально целый, как снятый чулок. Он выглядел так, будто его аккуратно сняли с меня, не порвав, не разрезав, как будто он сам решил отделиться. Внутри этого «чулка» виднелись отпечатки моих вен и даже мелкие родинки, которые я знал с детства. Это была моя кожа. Но почему-то она казалась чужой.
Я открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле, когда я заметил, что кожа шевелится. Сначала это было едва заметное подрагивание, как будто по ней пробежал слабый ветерок, хотя окна были закрыты. Затем движение стало более явным — кожа начала сокращаться и раздуваться, как будто дышала. А потом она поползла. Медленно, как слизняк, оставляя за собой влажный, блестящий след, она двигалась ко мне, к моей обнаженной руке, словно хотела вернуться на место. Я смотрел на это, парализованный ужасом, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Это не может быть правдой. Это сон. Это бред».
Но боль в руке, липкость простыни, запах, который начал распространяться по комнате — сладковатый, с нотками гнили, — все это было слишком реальным.
Наконец я очнулся от оцепенения. Схватив первые попавшиеся ножницы с прикроватного столика, я бросился к этому куску кожи. Мои руки дрожали, но я знал, что должен остановить это, уничтожить, пока оно не добралось до меня. Я вонзил ножницы в середину «чулка», и из разреза потекла не кровь, а какая-то мутная, желтоватая жидкость, пахнущая так, будто что-то разлагалось внутри. Каждый разрез сопровождался звуком, похожим на стон — низким, протяжным, почти человеческим. Я резал и резал, пока кожа не превратилась в кучу бесформенных лоскутов, а мои руки не покрылись этой липкой жидкостью. Но даже в таком виде куски продолжали подрагивать, как будто отказывались умирать.
Я не мог оставить это просто так. Собрав все лоскуты в пластиковый пакет, я отнес их в ванную и бросил в раковину. Достал зажигалку, которую держал для свечей, и поджег. Пламя вспыхнуло с треском, и запах стал еще хуже — едкий, удушающий, как будто горела не кожа, а что-то живое, что-то, что не должно было гореть. Я смотрел, как черные хлопья пепла оседают на кафеле, и чувствовал, как меня начинает тошнить. Но даже после того, как огонь погас, запах остался. Он въелся в стены, в мою одежду, в мои волосы, в меня самого. Я отмывал руки часами, но ощущение липкости не уходило. А запах преследовал меня, как тень, напоминая о том, что произошло.
На утро я с ужасом обнаружил, что на обнаженной руке начала расти новая кожа. Это было не постепенное заживление, как при ожоге или порезе, а что-то быстрое, неестественное. К утру мышцы уже были покрыты тонкой пленкой, а к полудню кожа стала толще, грубее, чем моя прежняя. Она была другой — с чужими линиями, как будто кто-то нарисовал ее наспех, не заботясь о деталях. На ней не было ни родинок, ни шрамов, которые я помнил, только странные узоры, напоминающие трещины на старом асфальте. Я провел пальцем по этой новой коже и почувствовал, что она холоднее, чем должна быть. И еще — она не казалась моей. Она была как маска, как чужая оболочка, натянутая на меня против моей воли.