Я понял, что это не конец. Что-то внутри меня знало: кожа вернется. Или, хуже того, она продолжит меняться, захватывая все больше и больше, пока от меня самого не останется ничего. Я смотрел на свою руку, на эту чужую поверхность, и впервые за долгие годы почувствовал не просто страх, а настоящий, животный ужас. Потому что я не знал, где заканчиваюсь я и начинается она. И был ли я вообще собой все это время.
Запись №3. Голоса
Скоро кожа начала говорить. Это не было метафорой или плодом моего воображения, измученного бессонницей и страхом. Это было реально, так же реально, как боль в руке, как липкий запах, который все еще витал в квартире после того, как я сжег оторвавшийся кусок. Сначала это были невнятные шепоты, которые я слышал только во сне — или в том полубредовом состоянии, в которое я впадал, когда усталость брала верх, но страх не давал провалиться в глубокий сон. Шепот был низким, хриплым, как будто кто-то пытался говорить через слой воды или ткани. Я не мог разобрать слов, только чувствовал, как они проникают в меня, оседают где-то в груди, холодные и тяжелые, как мокрый песок. Я просыпался в холодном поту, хватаясь за руку, чтобы убедиться, что кожа все еще на месте, что она не ушла, не растворилась, не сделала что-то, чего я не мог предвидеть.
Через несколько дней шепот стал громче, отчетливее, и я начал слышать его не только во сне, но и наяву. Сначала это были обрывки фраз, которые звучали, как эхо в пустой комнате, но я не мог понять, откуда они идут. Я проверял окна, двери, даже заглядывал под кровать, словно ожидал найти там кого-то, кто шепчет мне в ухо. Но никого не было. Только я, моя квартира, и эта новая, чужая кожа, которая покрывала руку и уже начала ползти выше, к шее. И вот тогда я понял: голос шел оттуда. От кожи. Она говорила со мной. Слова стали четче, и я начал различать их, хотя каждая фраза заставляла меня содрогаться.
«Ты не тот, кем должен быть», — повторяла она, медленно, растягивая каждое слово, как будто смаковала его. «Дай мне место».
Голос был не мужским и не женским, он был… никаким, просто звуком, который не должен был существовать. Но он был, и он не умолкал.
Я перестал спать. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Каждый раз, когда я закрывал глаза, голос становился громче, настойчивее, как будто темнота давала ему силу. «Ты слабый», — шептала кожа. «Ты временный. Отдай себя».
Я боялся, что, если засну, то проснусь не собой. Что кожа сделает со мной что-то, пока я не в сознании, что она захватит больше, чем руку, больше, чем тело — она заберет мой разум, мою волю, все, что делает меня мной. Я сидел по ночам, уставившись в стену, сжимая нож в руках, готовый в любой момент защищаться. Но от чего? От самого себя? От этой штуки, которая теперь была частью меня?
Я начал резать кожу. Сначала это было просто попыткой заглушить голос — я думал, что, если уберу ее, если сдеру этот чужой слой, то шепот прекратится. Я брал бритву, нож, даже ногти, когда ничего другого не было под рукой, и сдирал ее, кусок за куском. Но боли почти не было, только странное ощущение, как будто снимаешь старую наклейку с поверхности. Кожа отделялась легко, слишком легко, обнажая мышцы и кости, но через несколько часов она возвращалась. Каждый раз — чуть другая, чуть более чужая. Если раньше на ней были просто странные узоры, то теперь появились бугры, складки, как будто она пыталась сформировать что-то новое, что-то, что не принадлежало человеческому телу. Один раз я заметил, что на новом слое кожи, прямо над локтем, образовалось что-то вроде рта — маленького, без губ, просто щель с темной пустотой внутри. Я смотрел на это, не в силах отвести взгляд, и мне показалось, что щель шевельнулась, как будто пыталась заговорить. Я вырезал этот участок, сжег его, но на следующий день он вернулся, чуть больше, чуть глубже.
Однажды ночью я решился взглянуть в зеркало. Я избегал этого с тех пор, как все началось, боясь увидеть, насколько далеко зашло преображение. Но в ту ночь голос стал невыносимым, он кричал внутри меня, требовал, чтобы я посмотрел, чтобы я принял это. Я включил свет в ванной и замер перед зеркалом. Мое лицо начало меняться. Кожа на щеках провисла, как у старика, хотя мне было всего тридцать два. Она висела складками, как будто под ней не было мышц, как будто она была слишком велика для моего черепа. Под глазами появились темные пятна, похожие на те, с которых все началось на руке, — черные, как чернила, с размытыми краями, которые медленно расползались к вискам. Я смотрел на себя и не узнавал. Это был не я. Или я, но уже не совсем.