Я не мог больше терпеть. Взял нож, который лежал на раковине, и, не раздумывая, сделал надрез на лбу. Лезвие вошло легко, как в масло, и боли не было. Только тепло, как будто я сдирал старую пленку или корку с зажившей раны. Я потянул за край надреза, и кожа начала отделяться, обнажая слой под ней. Это была другая кожа — гладкая, бледная, почти прозрачная, с голубоватыми венами, которые просвечивали, как реки на карте. Она не была моей. Она была слишком идеальной, слишком чужой, как будто принадлежала кому-то другому, кому-то, кто никогда не знал ни солнца, ни шрамов, ни жизни. Я смотрел на нее в зеркало, на этот новый слой, который медленно проступал на моем лице, и понимал, что она хочет выйти наружу. Она хочет быть мной. Или, может быть, я уже был ею, а все, что я считал собой, было лишь временной оболочкой, которую пора сбросить.
Голос зазвучал снова, прямо из-под этой новой кожи.
«Скоро», — сказал он.
И я знал, что это не угроза, а обещание. Я стоял перед зеркалом, с ножом в руке, с кровью, которая не текла, и с лицом, которое переставало быть моим, и впервые почувствовал, что сопротивление бесполезно. Кожа победит. Она всегда побеждает. А я… я просто место, которое она займет
Запись №4. Граница
Я перестал выходить из дома. Это не было сознательным решением, скорее, неизбежностью. Мир за стенами моей квартиры стал чужим, враждебным, полным угроз, которые я не мог ни понять, ни контролировать. Я не мог смотреть на людей. Каждый раз, когда мой взгляд падал на чье-то лицо в окне или на экране телевизора, я видел не человека, а оболочку. Их кожа казалась мне фальшивой, как маска, натянутая на что-то ужасное, что-то, что прячется под ней. Я начал думать, что все мы — только оболочки, временные сосуды для чего-то другого, чего-то, что ждет своего часа, чтобы вырваться наружу. Может быть, у других это просто еще не началось. Может быть, я просто первый, кто заметил. Или первый, кого это выбрало. Я запер дверь на все замки, задернул шторы, отключил телефон. Мир снаружи перестал существовать для меня. Остались только я, моя квартира и эта кожа, которая с каждым днем становилась все более чужой.
Моя кожа продолжала говорить. Голос стал громче, настойчивее, он больше не шептал — он требовал. Он проникал в каждую клетку моего тела, звучал не только в ушах, но и в костях, в крови, как будто стал частью меня.
«Ты не нужен», — повторяла она, медленно, с какой-то зловещей лаской, как будто пыталась убедить меня, что это не угроза, а освобождение. «Ты — только сосуд. Отпусти меня. Дай мне быть».
Я пытался не слушать, затыкал уши, включал музыку на полную громкость, но голос пробивался сквозь все. Он был внутри, и от него некуда было бежать. Я смотрел на свои руки, теперь полностью покрытые этой новой, грубой кожей с чужими узорами, и видел, как она пульсирует, как будто под ней бьется что-то живое, что-то, что хочет выйти. Иногда на поверхности появлялись новые складки, новые щели, похожие на те, что я видел раньше, и я знал, что они пытаются говорить. Я резал их, сжигал, но они возвращались, каждый раз чуть больше, чуть глубже, как будто насмехались надо мной.
Я перестал есть. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Еда казалась мне чужеродной, как будто она тоже была частью какого-то обмана, как будто, проглотив ее, я впущу в себя еще больше этой чужой сущности. Мой желудок сводило от голода, но каждый раз, когда я пытался что-то съесть, меня рвало. Я пил только воду, и то с трудом, чувствуя, как она холодом оседает внутри, как будто даже вода знала, что я уже не совсем человек. Мое тело слабело, но кожа, напротив, становилась сильнее. Она росла быстрее, захватывая шею, грудь, спину. Мое лицо в зеркале было уже не моим — оно было маской из провисшей кожи, с черными пятнами, которые расползались, как паутина, соединяя глаза, рот, уши в одну темную сеть. Я не смотрел в зеркало дольше нескольких секунд. Я боялся, что увижу, как эта кожа улыбается мне.
Вчера я сделал то, чего боялся больше всего. Я не мог больше терпеть этот голос, эту постоянную борьбу, это ощущение, что я теряю себя с каждой минутой. Я хотел знать, кто я на самом деле, что скрывается под всеми этими слоями чужой плоти. Я взял большой кухонный нож, тот, которым раньше резал мясо для ужина, и сел перед зеркалом в ванной. Свет был тусклым, лампочка мигала, но мне было все равно. Я смотрел на свое отражение, на это лицо, которое уже не было моим, и чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Может быть, это была последняя капля моей воли. Может быть, это была последняя попытка вернуть себя.