Ни в одном доме по-прежнему не было света. Не было слышно и голосов, да вообще хоть каких-то звуков. Максим побежал в сторону, разрушенного на вид, дома, пригнувшись так низко, что чуть ли не доставал носом до влажной земли. Он собирался проскочить проклятую деревню, но сил на подобный спринт-бросок у него практически не осталось. Максим намеревался забежать в этот старый, покосившийся от времени и непогоды, воняющий плесенью и сыростью дом, чтобы хоть немного перевести дух после пережитого. В ином случае, его хриплое и громкое дыхание привлекло бы внимание, наверняка, бродящих по деревне «монстров», а уставшие ноги не перенесли бы ещё одну погоню, подобную той, что случилась с ним совсем недавно.
Хоть Максим уже и успел отойти от пережитого шока, но образы деревенских, державших скрюченными пальцами всевозможные орудия убийства всё так же явственно стояли в его голове, напоминая ему о том, что с ним сделают эти твари. «Вряд ли они знают, что такое пощада. Да и откуда им? Сидят в своём поганом болоте, заманивают сюда таких же, как я. Им, наверное, совершенно нет дела до сострадания и прочих вещей, которым в современном мире уделяется особое внимание».
Максим оглядел всё вокруг себя, ожидая, что кто-то из деревенских его заметил его и уже собирался поднимать тревогу, созывать остальных, готовить место проведения своей «традиции».
- Твою ж мать, - со свистом выдохнул Максим.
В его голове начал складываться паззл всего произошедшего с ним. Он, уже добежав до воняющей деревянной рухляди, прислонился спиной к влажным, поросшим слегка колючим мхом и прочей мерзостью доскам, трещавшими от любого прикосновения, издававшими противный мерзкий скрип, пробирающийся сквозь барабанные перепонки прямо к измученному мозгу, к сходящему с ума рассудку. Он сполз вниз, осознавая всё, чего ранее не замечал. Гулко забарабанило сердце в груди, задавая ритм его бешено крутящимся мыслям. В горле встал ком из обиды и злости. Он не давал Максиму вздохнуть, впустить в организм хотя бы немного воздуха, способного вернуть его в чувства.
«Засечки на ставнях - это число жертв? Они ведь выводили их глядя прямо на меня. Почему я не замечал? Чёрт, да меня же с самого начала рассматривали как жертву, которая сама пришла в лапы хищника. А ведь ещё так мило разговаривали, сволочи…».
Максим ударил по стене сжатым до побеления кулаком. Из его глаз почти вырвался поток жгучих слёз от обиды на жителей залесья. Кулак вошёл в размякшую древесину, издав глухой треск и негромкое чавканье. Доски вогнулись внутрь, отступив под натиском горячей плоти. На месте удара в древесине остался след, который, скорее всего, останется здесь навечно. Пока будет жить деревня, будет жить и этот след, который станет напоминанием этой нечисти о том, что они не всемогущи, более того, слабы и хрупки. И раздавить их можно приложив лишь немного усилий. Но в одиночку Максим вряд ли справится с ними. Ему, так же, как и древесине под натиском его кулака, нужно отступать, бежать прочь и не оборачиваться как можно дальше. До самого Мартыновска. Но сначала отдых. Недолгий, но такой полезный для вымотанного и выжатого до треска организма. Спасительный, словно тлеющий огонёк в непролазных дебрях хвойного леса, окружавшего наверняка очень старую деревню.
Максим, всё так же пригнувшись, стараясь скрыться в ночной тени, на цыпочках оббежал дом, шарахаясь от каждого звука, даже от своих чавкающих по грязи шагов. Дверь в дом была наполовину открыта и в эту щель пробивалось слабое лунное сияние, заглушаемое беспросветными серыми облаками, окутавшими всё ночное небо, закрывшими все звёзды и планеты своим необъятным переливающимся телом. Максим приоткрыл дверь, заглянул внутрь.
- Пусто, - дрожащим шёпотом произнёс он.
Прямо напротив двери, метрах в трёх стоял, почерневший непонятно от чего, деревянный стол. Рядом с ним покоились два стула, сидение которых было покрыто сантиметровым слоем осевшей пыли. На полу были тёмные доски. Прогнившие и, наверняка, скрипучие. С правой стороны была перегородка, заканчивавшаяся чуть дальше чёрного стола. За этой перегородкой, скорее всего, была ещё одна комната, такая же старая и пыльная, как и все остальные части этой халупы.
Максим сделал первый шаг внутрь пропахшего гнилью задания. Доски, как он и предполагал, прогнулись под его весом, издав оглушительный в ночной тишине скрип. Максим сморщился и зажмурил глаза, боясь, что этот звук привлечёт деревенских, которые сбегутся в этот дом всей толпой, вооружившись перед штурмом своими неизменными вилами и топорами. Штурм этот будет, вероятнее всего, недолгим.