Вернулись внуки ещё до заката, но одни, без Гришечки. Рассказали, что тот как выпил, начал со своим троюродным братом задираться, всё доказывал, что после тюрьмы ему всё нипочём. За нож несколько раз хватался. А когда родственник из погреба новую четверть самогона принёс, внуки мои посоветовались и решили возвращаться одни. Григорий, хоть и не разжирел на тюремных харчах, оставался крупным и тяжёлым. Вот и прикинули братья, что пять километров через лес тащить его будет нелегко, а своим ходом он уже вряд ли доберётся. Корю я себя, что не пошла за ним сразу, в тот же вечер. И Гришечка бы живым мог остаться, и на внуков подозрение бы не пало. Сергей тогда чуть выпивший пришёл и с Натальей решил поговорить начистоту. Объяснил ей, что они вернутся к родителям, в институт будут готовиться. А ей предложил хорошо подумать, что делать дальше. И вроде как пошутил, что дядя Гриша Наталье вполне в женихи годится. Вот тут я окончательно поняла, что сам он не собирается семью строить. А на что она рассчитывала, дурёха непутёвая?
Я всё надеялась, что Гришечка проспится и на следующий день вернётся. Но к вечеру прибежал Федька Комик с вестью, что в соседней деревне уже вовсю работает милиция. Сына моего нашли у самой лесной дороги бабы, собиравшие малину. Сначала думали, что просто пьяный, но не побоялись проверить – жив ли? А он не дышит.
Зашлась я в крике, просила всех отвезти меня к сыну. А вскоре и милиция пожаловала. Они уже нашли собутыльника Гришиного, но тот был мертвецки пьян, и соседи показали, что из дома он не выходил. И плохо было то, что никто не видел, когда и как уходили мои внуки. Их следователь расспросил, а судмедэксперт дал заключение, что смерть наступила то ли ночью, то ли утром. Я подтвердила, что ещё до заката вчерашнего дня Сергей с Сашей были дома. И Наталья подтвердила. А следователь у неё документы попросил, и долго расспрашивал, кем она нам приходится. Уж не знаю, как у меня сил хватило наврать, что это внучка моей старой подруги, приехавшая погостить. Милиция хотела увезти тело на вскрытие, но я воспротивилась. Видя, в каком я состоянии, приехавший врач не стал настаивать. Никаких признаков насильственной смерти он не нашёл и был уверен, что выпитая доза алкоголя оказалась чрезмерной для Гришечки, отвыкшего от пьянок.
Я прекрасно понимала, что нормальных похорон мне не сыграть. Дурная слава не умирает вместе с человеком. Поэтому сама всё сделала, внуки гроб из города привезли и машину до кладбища заказали. Крытую. Не так всё было, как должно было быть, но что смогли, то соблюли. Оформили документы как положено, наняли двух могильщиков. Попросила я у матери своей покойной прощения, что Гришечка рядом с ней ляжет, но мне спокойнее, когда все мои в земле вместе. Тогда не знала я ещё, что о покое мне совсем скоро придётся забыть.
К внукам моим у милиции вроде претензий не было, а вот по деревне поползли слухи. Сергей с Сашей своим из города позвонили, и был дан им родительский наказ немедленно выехать в Москву. А мне дочь с зятем прислали телеграмму с соболезнованиями. Спросила я у старшего внука, как мне с Натальей быть, а он плечами пожал. Не его, мол, забота. Ну что тут скажешь? У внуков вся жизнь впереди. Но и на улицу выгнать я её не могла. Что люди подумают? Да и живая душа в доме.
Проводили мы ребят, вижу, что Наташка в комок сжалась. То ли любила она Серёжу, то ли за жизнь свою нелёгкую переживала.
Собрали мы с ней на стол, корову я подоила, всё, что нужно по хозяйству, сделали и отправились спать. А утром, как понесла я в погреб утрешнее молоко, сразу поняла, что кто-то там побывал. Последними словами себя обругала, что замок не навесила. Не водилось в нашей деревне такого, чтобы по чужим погребам шастали. А тут четверть самогонки пустая, вечернее молоко выпито и разбрызгано по полу. И весь погреб молоком выпачкан, будто облился кто, а потом об стены тёрся. Хотела я шум по соседям поднять. Но в тот день большая беда приключилась – из дома напротив исчез Круля. Зина всю деревню избегала в поисках мужа. Мы с Наташей тоже на помощь пришли. И я сразу хотела людям рассказать про свой погреб, да засомневалась. Уж точно не пропавший Круля у нас нашкодил, а мне и так своих бед хватило. Не хотелось лишний раз внимание людей привлекать.
В тот день поздно деревня угомонилась. Ждали Крулину родню и милицию, которая выжидала сутки, а потом принималась искать пропавшего человека. Дождалась я, когда у Зины Крулиной свет погас, и тоже спать легла. Уж в этот раз я умнее была – дверь в погреб висячим замком заперла. Да только не успела я задремать, как услышала, что кто-то в сенях жадно пьёт воду. Сперва подумала, что это Наташка, но та тихо всё делала. Выглянула я в сени осторожно и остолбенела: Гришечка мой, освещённый лунным светом, стоял ко мне спиной и жадно пил из ведра, которое держал в обеих задранных кверху руках. Шкафчик был открыт, и рядом с ним валялась опорожнённая четверть из-под самогона. Я глазам своим не верила. Но страха во мне не было. Вдруг решила я, что напал на моего сына в лесу летаргический сон. Недоглядел врач – похоронили его живым. И начала я размышлять, с чего мне начать, чтобы Гришечку без лишнего шума и сплетен в живые люди из покойников реабилитировать. Но тут он пустое ведро обратно на лавку поставил и обернулся ко мне лицом. Вот в этот-то момент я и поняла, что сын мой стал иным. И вместо того, чтобы заключить его в материнские объятия, я отступила назад, готовая издать крик ужаса. На меня смотрело не разложившееся лицо покойника, но и не лицо живого человека, очнувшегося от летаргического сна. Вроде облик оставался Гришиным, и чёрные волнистые волосы были его, но кожа словно покрылась чешуёй, а глаза были страшными, драконьими – блестящими, круглыми и с вертикальным зрачком. И когда он уставился на меня застывшим взглядом, я будто окостенела от страха. Но глаза мои не были закрыты, и я увидела, как между тёмных губ сына мелькнули острые зубы и быстро высунулось и убралось змеиное жало. Но он не стал нападать на меня, а развернулся бесшумно, вышел из сеней, и, спустившись по ступенькам, отправился прочь. Уж не знаю, какая сила подхватила меня и заставила двигаться следом. Ведь я была мать, и во что бы ни превратился мой сын, я не хотела бросить его на произвол судьбы. Вот так мы и двигались сквозь ночь – он впереди, я сзади. Он шёл быстро, легко и беззвучно, шёл так, как ходят уверенные люди, хорошо знающие свой маршрут. И, спустя не так уж много времени, я поняла, что он идёт на кладбище. Видно, для него именно оно теперь было домом, а ко мне он приходил поесть. Теперь я точно знала, кто посещал мой погреб. Не справившись с закрытым замком, Гришечка вынужден был забраться в сени. Я без страха последовала за ним на ночное кладбище, но чуть не вскрикнула, когда увидела, как мой сын не колеблясь подошёл к свежему холмику и, упав на него, буквально вполз в рыхлую землю, словно огромный дождевой червь. Я простояла у могилы час или больше в надежде услышать хоть лёгкий шорох изнутри. Но всё было тщетно. В небе собиралась очередная гроза, и я поспешила домой. В моей душе боролись страх перед необъяснимым преображением и странная радость вновь обретённого смысла жизни. Я с особым ощущением счастья доила корову наступившим утром, и я не собиралась навешивать замок на погреб. Единственной моей заботой в тот момент было скрыть сына от людей.