Здесь тоже были трупы, вповалку, один на другом. Она старалась не смотреть, следила за боссом. Тот был уже на противоположном краю. Лучи фонарей скрестились на чем-то белом. О'Хара удовлетворенно хмыкнул, повернулся:
— Лиззи! Где ты?
Она подбежала, чудом не споткнувшись о чье-то тело.
— Узнаешь?
Тот, в чье лицо безжалостно светил электрический фонарь, был еще жив. Серый френч дорогой ткани, орден — светлая серебристая звезда, офицерский ремень с тяжелой кобурой. Круглая бритая голова, неопрятные, словно приклеенные усы, оттопыренные уши. Глаза закрыты, на левой щеке — струйка крови.
— Узнаю, — кивнула она и, не думая, что говорит, добавила: — Здравствуйте, господин генерал.
Веки дрогнули, но глаза так и не открылись. О'Хара отошел назад, поднял руку с пистолетом. Опустил.
— Нет, в лоб нельзя, череп разнесет. Его должны обязательно опознать, иначе вся работа насмарку. В сердце — бесполезно, у него сердца нет…
Чуть подумал — и выстрелил навскидку. Раз, другой, третий… Она отвернулась.
— Вот и все, — ладонь босса вновь легла на ее плечо. — Генерал умрет на рассвете! Конец фильма, большие буквы «The End». Пошли, Лиззи, ну их всех к китайскому дьяволу!..
Женщина вдруг подумала, что так же равнодушно, почти шутя, О'Хара может убить и ее, и ее дочь. К китайскому дьяволу…
— Хочешь о чем-то спросить, Лиззи?
Джонка — смертельно раненая утка — осталась где-то вдали. Скоро Шанхай, вокруг — тихая черная гладь Хуанпу, спящие лодки у близкого берега. Огоньки…
— Да, — решилась она. — Почему ты — сам? Главнокомандующие в атаку не ходят.
О'Хара кивнул, словно ожидал именно этого вопроса. Обнял, поцеловал в щеку.
— Ты права, не ходят. Но некоторые вещи надо делать самому, чтобы потом не было сомнений. Спать стану спокойнее!
Она запомнила. Убила сама, не поручая никому. И спала спокойно.
Генерал умрет на рассвете… О'Хара ошибся, до рассвета было еще далеко.
— …И что же дальше, мадам?
Сосед по столу даже забыл о бокале с вином. Поднял, поднес к полным губам, да так и замер. Женщина пожала плечами:
— Дальше был трап — и мы поднялись на джонку. А там — ничего, только огоньки. Очень много огоньков.
Хинтерштойсер понял, что ему страшно, но вслух сказал конечно же совсем иное:
— Х-холодно!
Итальянцы взглянули сочувственно, Курц же — удивленно.
— Свитер достань, я давно надел. Тебе рюкзак передать?
Андреас отмахнулся. Не поможет свитер! Когда он только кончится, этот тоннель! Взгляд скользнул по черноте, заступившей окна, и Хинтерштойсер чуть не зажмурился. Устыдился, конечно, но делу это не помогло. Страшно — и баста!
Что такое «Basta!», Джакомо уже объяснил. Хватит! Тоннеля с него точно хватит. Как въехали, так и заныло сердце. Казалось бы, не с чего, мало ли он тоннелей повидал?
Они были в самом чреве Огра. Многокилометровый проход прогрызали сквозь Эйгер целых четырнадцать лет. Прогрызли. И теперь поезд неспешно двигался под неимоверной каменной толщей. Пассажиров стало заметно меньше, более половины сошло на перевале с непроизносимым именем Юнгфрауйох, что между Менхом и Юнгфрау-Великаншей. Дорога резко пошла на подъем, затем нырнула прямо в скальные глубины, и Андреасу почудилось, будто гора мягко, беззвучно легла ему на плечи.
Остальные держались бодро, но тоже притихли. Что могли, обсудили, кого хотели — вспомнили. Многого Хинтерштойсер не знал, а узнал — не обрадовался. Ефрейтор собирается к Эйгеру, французы же, напротив, отказались. Кто-то сослался на плохую погоду, но ребята из группы «Бло» врезали прямо: если Гитлер, то нам там не быть. А Пьер Аллэн добавил: «Это уже не спорт!»
Австрийскую команду, напротив, снарядила армия, но флаг ребята взяли не свой, а рейховский, со свастикой. Кажется, аншлюс — уже дело решенное.
Политика, fick dich!
Хинтерштойсер зябко повел плечами, взглянул на циферблат «Гельвеции» и затосковал. Надо было ехать с баронессой на авто, от друга Тони не убыло бы…
Кстати!
Курц сидел рядом, итальянцы напротив. Рыжий Чезаре, чем-то явно недовольный, громкой скороговоркой объяснялся с приятелем. Тот внимал молча, но кривился.
— E se la corda non e abbastanza, balordo? Babbeo! Che cosa sta, grullo, per appendere?
Судя по жестам, речь шла о самой обычной веревке. Красив итальянский язык!
Ни к месту вспомнилось: «Не взял веревку, такая вот беда».