Баронесса Ингрид фон Ашберг слегка поправила кистью последнюю букву. Теперь — точка, и…
— Готово!
Отошла назад, поставила баночку с краской на ящик с консервами.
— Красота! — честно отрапортовал Хинтерштойсер. — Вы, Ингрид, ну прямо художник. И цвет приметный, даже в темноте найдем.
Хвалить выпало ему. Курц, не соизволив выдумать причину, исчез сразу, как только девушка вошла в палатку. Андреас даже вздыхать не стал — привык. Втроем им и вправду как-то неуютно.
Работали при включенном фонаре, а по брезенту палатки нудно и неостановимо лупил дождь. Как зарядил с полудня, так и лил себе до самого вечера.
— Андреас! — Девушка замялась, взглянула неуверенно. — Может, я вам с загрузкой помогу? Это невысоко, а у меня и обувь есть, и куртка.
Хинтерштойсер задумался. Будь это просто тренировочный поход, и не будь Ингрид — Ингрид фон Ашберг… Впрочем, нет, он уже понял, что виной всему их не слишком удачное знакомство. Для итальянцев, рыжего Чезаре и Джакомо-полиглота, баронесса — обычная девчонка, верный товарищ, своя, можно сказать, в доску. И на Монблан вместе ходили, и на Юнгфрау. А тут — нате вам! — мундштук в полметра, камни-самоцветы и еще «Испано-сюиза».
Заброска же — дело нетрудное, хотя и хлопотное. Часть груза, самую тяжелую, следует заранее поднять повыше, лучше всего — к месту будущей первой ночевки и пристроить на склоне между приметными камнями. В изукрашенных готическими литерами рюкзаках — стальные «кошки», спальники, каски и прочие неудобства. Лишний человек, конечно, не помешает…
Андреас откинул полог, подставляя лицо дождю. Зажмурился, помотал головой.
— Взяли бы — если б не погода. Камни мокрые, скользкие, еще и сверху сыпаться станут. Мы же о вас будем думать, Ингрид, а не о проблеме. Придется страховать, все время на вас оглядываться.
— Меня не надо страховать!
За палаткой дождь, в ее голосе — лед.
— Но почему? Я же вам не мешаю, хочу только помочь. Я что — маленькая?
Андреас обреченно вздохнул. Тони, ну где же ты?
— Мы тоже не маленькие, Ингрид. Но вы же к нам целого секретного агента приставили.
— Что-о-о?!
— Еще раз, Андреас. И поподробнее, пожалуйста.
— Ну… Лет под сорок, зовут Лекс. Не имя, понятно, кличка. Одет прилично, даже богато… О! На японца чем-то похож. А то, что шпион, без всякой таблички ясно. Сказал, что у нас с Тони есть друзья, а мы — его клиенты.
— Секретный агент… Их только не хватало! Этот отель — настоящее шпионское гнездо, еще с Великой войны. Швейцарский нейтралитет — и нашим, и вашим, и тем, которые сбоку… Я никого не нанимала, Андреас, мне бы и в голову такое не пришло. Говорите, он в баре постоянно бывает?
— Да, Лекс предупредил. Столик возле стены, от стойки слева.
— Пойдемте!
Двое очень похожих, одного роста, разве что в плечах заметна разница — подходят к стеклянным дверям отеля «Des Alpes». Швейцар на посту — бдит, пронзает взглядом. Влажные куртки, капюшоны на головах, грязная тренировочная обувь, сигареты в мокрых пальцах. Сразу видно — бродяги-скалолазы, чужаки из разноцветных палаток. Таким тут не место!
Но это если сразу. У швейцара — глаз-алмаз.
— Добро пожаловать, госпожа баронесса! Добро пожаловать, господин Хинтерштойсер!..
Двое входят в огромное фойе, почти пустое в этот вечерний час. Девушка сразу же устремляется к зеркалу. Капюшон сброшен. Расческа… помада… Молодой человек терпеливо ждет, переминаясь с ноги на ногу. Наконец порядок наведен, зеркало за спиной, можно возвращаться.
— Добрый день! Ой, добрый вечер! Вы не подскажите, где здесь можно умыться? А то мы колесо меняли, меняли…
Девочка лет десяти. Мятое платьице, светлые волосы в беспорядке. Руки прячет за спиной, на лице — полосы, словно у зебры. Тут чисто, а тут совсем даже наоборот.
— Колесо? — Баронесса Ингрид фон Ашберг смотрит понимающе. — Сами меняли, фройляйн?
Девочка гордо расправляет плечи:
— Конечно, сама! Ну, Кай… То есть папа немного помогал. А грязь — это из-за домкрата. Там земля очень мягкая…
Баронесса кивает. Знакомо!
— Сейчас будем приводить вас в порядок, фройляйн. У меня, кстати, руки тоже в растворителе, мыло не помешает…
И тоже прячет ладони за спиной.
— Я — Ингрид.
— А я — Гертруда.
Лицо портье расплывалось, тонуло в мягкой податливой трясине из звуков и переливов света. Где-то далеко, на самом краешке сознания, спорили два голоса, две мелодии. «Сеньорита, коснись устами, прежде чем я с тобой расстанусь…» — молил один. «…И ждать тебя я буду здесь, на этом берегу», — негромко отзывался другой.