— Нет, — хрипло проговорил Хинтерштойсер, пытаясь поймать ее взгляд. — Впереди только Норванд, только Стена. Если я не пойду сейчас, Хелена, у меня не останется ничего! Совсем ничего, понимаешь?
Ай! Пощечина была настоящей, до звона в ушах.
— Идиот! Тебе двадцать три года, ты — лучший скалолаз Германии, земляки тебя на руках носят, девки сходят с ума. Я сниму о тебе фильм, каких еще не было. Только фамилию сократим, чтобы на афише вместилась… А еще я тебя бешено хочу, Хинтерштойсер — и всегда хотела. Тебе мало?
Андреас взял ее ладонь, приложил к горящей огнем щеке.
— Все это только будет, Хелена. Между мною и жизнью — Северная стена. Я должен ее пройти. Сейчас! И ты это знаешь.
Ее лицо исчезло. Андреас приподнялся на локте. Женщина стояла к нему спиной, сгорбившись, словно постарев сразу на много лет. И голос прозвучал незнакомо, хриплый, надтреснутый:
— Чего ты хочешь, мальчик? Что я могу сделать?
— Ты и так все уже сделала, — заспешил он. — Но… Помнишь, когда мы встретились, я тоже сильно разбился. А ты меня за день на ноги поставила. Ты умеешь, Хелена. Выручи!
Спина дрогнула.
— Хорошо. Только не смей меня потом благодарить, Хинтерштойсер. Я тебя не выручу, я открою тебе дорогу на Эйгер… В титрах не будет слов «The End». Только нетронутый снег — и пустое небо.
Вначале Марек хотел проследовать мимо, прямо к лифту. Мало ли кому захочется посидеть на ступеньках в поздний час? Но все же не удержался, взглянул. Вдруг что-то не так? И — поспешил подойти.
Девушка. Платье богатое, вроде как виденное. Лица же не разглядеть, в колени спрятано. Не человек, а какой-то ежик.
— Простите, вам помочь?
Ежик издал странный звук, словно он резиновый и продырявленный насквозь.
— Еще один помощничек. Оставьте меня в покое!
Совет был здравым, а голос подозрительно сиплым. Но мужчина все-таки рискнул. Протянул руку, нащупал подбородок. Развернуть ежа не удалось, но взгляда он все-таки удостоился. На ногах устоял, пожал плечами:
— Дело хозяйское. Но если Гертруда о вас спросит, я ей правду скажу. Не привык лгать.
— При чем здесь…
Баронесса Ингрид фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау попыталась встать, опираясь на руку. Не вышло, кисть подломилась. Марек Шадов, не став миндальничать, просто вздернул ежика за плечи и прислонил к стене.
— Вас куда оттащить?
Девушка взглянула мутно.
— Я… Я н-не пьяная. То есть я сама дойду. А вы — отец Гертруды, личность во всех отношениях положительная. О таких, как вы, даже слушать противно. Но если вы, герр Шадов, положительный…
Покачнулась, однако была поймана и возвращена на место.
— …Тогда скажите, положительный, почему я все ломаю? Хотела… Хотела помочь хорошим людям… Хотела… Много чего я хотела.
— Хотели — так помогите, — резонно рассудил Марек. — Только помогают обычно трезвые.
Пальцы с аккуратным маникюром нащупали ворот его рубашки. Мужчина порадовался, что не надел галстук.
— Вы… Вы как мой кузен. Он тоже… положительный. А я для него — зубная щетка. Как я помогу, герр Шадов? Андреас и этот… святой Антониус уйдут на Эйгер — и всё!
— То есть как всё? — удивился он. — Они уйдут на Эйгер, поднимутся, постоят на самой макушке. А дальше?
Муть исчезла из глаз. В бледном северном небе вспыхнула искра.
— Дальше… По Северной стене спускаться нельзя — смерть. Они пойдут по Западному склону. Но… В Германии их тут же арестуют! Или даже прямо здесь, наци не церемонятся. Арестуют — и…
Убрала руку, выпрямилась.
— Если не трудно, помогите добраться до номера, герр Шадов. Но сначала врежьте мне как следует. Можно два раза.
— Нельзя, — не без сожаления констатировал Марек. — Герда не одобрит.
Глава 8
ТРАВЕРС ХИНТЕРШТОЙСЕРА
«Excelsior», радиоприемник солидный, словно старый шифоньер из провинции, был, кажется, готов сорваться с места и пуститься вскачь по гостиничному номеру:
— …Один народ! Один Рейх! Вековечная мечта миллионов и миллионов немцев сбылась! Рухнули и расточились в прах все преграды. Австрия наша, наша, наша!..