смотрела на мир прямо и открыто, словно несла знамя. Ярко, но со вкусом
подведенные губы и глаза, высокая грудь под шелком чоли со вшитыми в него
зеркальцами. Зеркальными кружками расцвечена и зеленая юбка. Сияет золотистая
лента, вплетенная в черную, как смоль, косу до пояса. Когда незнакомка идет, или
налетают порывы ветерка, вокруг танцуют разноцветные осколки солнца. Тоненькое
смуглое запястье охватывают многочисленные золотые браслеты, рассыпают искры
массивные серьги, а каждый шаг сопровождается мелодичным звоном ножных
колокольчиков. Каждый ее шаг казался танцем, исполненным достоинства и в то же
время чувственности - удивительное сочетание, какого Рокетт никогда не встречал
в Эрхавене. Впрочем, а многих ли он там видел? Мелину, с которой успел пару раз
поцеловаться на праздниках - и все. Портовые девки не в счет - какая тут любовь,
одни деньги...
И еще запоминаются глаза. Огромные, черные, как здешняя ночь, искусно
подведенные - в них можно смотреть, наверное, часами, ныряя, как в омут. В них
читается шаловливость юной девчонки, едва переступившей порог детства - и
мудрость женщины, жизнь которой не была легкой. Эти глаза могут быть прикрыты
веками в минуту наслаждения - или широко открытыми от гнева и презрения, они
могут рассыпать искорки веселья, но иногда в них плещется океан горя и боли. Они
всегда разные, эти глаза. Они глядят в самую душу, и им нельзя солгать.
Раз за разом Рокетт во сне понимал, что так продолжаться не может, она должна
стать его. Но... С ловкостью никогда не виденной храмовой танцовщицы неведомая
смуглянка уворачивалась от объятий, и хоть оставалась манящей и загадочной, в ее
облике появлялось что-то такое, что эрхавенец не пытался быть настойчивым. А
накрашенные пухлые губы улыбались... нет, не насмешливо или презрительно, а
понимающе и... сочувственно? Наверное, так. Еще она что-то строго внушала, но
что? Просыпаясь, он никогда не мог вспомнить...
В этот раз видение было особенно четким. Он даже расслышал ее слова:
- Остановись, воин. Если ты вступишь в обреченный город, ты свяжешь с ним свою
судьбу. У тебя уже есть долг, не взваливай на плечи еще один!
- Я согласен вступить куда угодно, лишь бы найти тебя. А у наших городов,
наверное, много общего, мой тоже не в расцвете...
- Ты хочешь меня увидеть? Не боишься, что мечта разобьется о жизнь? Что ж,
тогда твой путь - в Джайсалмер. И с Джайсалмером. Иди, больше я тебя не
отвергну...
Рокетт шагнул вперед, чтобы заключить девушку в объятья. Незнакомка не
шарахнулась в сторону, как делала обычно, и как поступила бы - это Рокетт уже
видел - любая здешняя девушка. Наоборот, она качнулась навстречу, на губах
зажглась счастливая улыбка, а в глазищах плескались счастье и любовь. И - отчего
бы? - гордость свершения того, на что не надеялась, но чего втайне ждала многие
годы.
Над головой грянул нестройный мушкетный залп. Надо же, они уже на людной
площади в центре незнакомого города, перед храмом какого-то из бесчисленных
здешних божеств, площадь забита народом... Что это? Восстание? Но под выстрелами
падает незнакомка, крыльями подстреленной птицы взвиваются концы опущенного на
плечи покрывала... Он разворачивается, сталкивается глазами с горящим взором
темесца в одеянии магистра, сжимающего в руках дымящийся пистоль. Покарать
убийцу невинных!!! И плевать на сомнения: он уже сделал самый важный в жизни
выбор. Его бой здесь и сейчас...
Рука сама собой метнулась туда, где висел заряженный пистоль... и натолкнулась
на пустоту. А миг спустя сержант Леруа Рокетт вывалился из сна в душный вечер,
под пламенеющее закатом небо. И одновременно грохнул мушкет, в кого-то
выплевывая смерть. Соратники бьются с врагом, а он дрыхнет! Рокетт почувствовал,
что краснеет от стыда, как рак. Это ж надо - заснуть на исходной позиции и
проспать атаку! Какие нашивки лейтенанта, какая служба в Особой роте?! Если его
хотя бы просто отошлют обратно в Эрхавен, не отдав под трибунал - уже будет
хорошо. Рокетт вскочил, пытаясь одновременно вскочить, осмотреть поле боя и
найти свое отделение. Пока не было приказа - отделением командует он, а сейчас,
в бою, без командира не обойтись. Может, еще удастся искупить позор? Сержант
Рокетт потянулся к мушкету... и похолодел. Мушкет бесследно исчез, как исчез и
пистоль, и кинжал... Здесь, в чужих горах, в ста шагах от вражеской крепости, он
чувствовал себя хуже, чем голым.
Он был не один. Поднятые нестройным залпом, остальные стояли, сгрудившись
толпой, и неуклюже переминались с ноги на ногу. Никто не пытался сделать,
казалось бы, очевидное: рассыпаться, дабы чужим стрелкам труднее было целиться.
Но куда же, Исмина побери, исчезло оружие? А исчезло ли? Что это за стволы
неумело упирают в животы странные особы шагах в пятидесяти? А один - или
все-таки одна? - торопливо перезаряжает выстрелившие мушкеты, наверное, только
она и знает, как это делается... И что за медные кувшины валяются в чахлой
траве?
- Попались, как последние ...! ... кустики, ...! - заскрипел зубами Сюлли.
Теперь и Рокетт понял, что произошло, и насколько опозорился... нет, не только