Бача запустила руку в дорожный мешок, извлекла коробочку, и из коробочки – зеленую толстую свечку. Зажгла ее от каминной лучины и поставила на подоконник – оплывать. Пламя встало аккуратным ровным столбиком. Падре Огун внимательно ее слушал. Почему-то Бача не верила – ни в сурового католического бога своей матери, ни во всех этих святых, с решетками, на которых они были изжарены, и щипцами, которыми они были защипаны. Ни в развеселых отцовских кумиров, в этих особенно смешно было верить – словно карикатуры на тех, страшных, католических. Да они и были по сути своей одно и то же, у каждого духа-лоа был собственный непременный католический аналог. Но в трудную минуту, те, серьезные и страшные, молчали, а смешные – помогали. Даже тем, кто в них не верит. Только с ними обязательно нужно было потом расплачиваться.
– Папа Огун, – напомнила Бача, – пинта крови – черной собаке.
Интересно, есть у наследничка Нордхофена в своре черная собака? Пламя свечи раздвоилось и показало рожки. Услышал.
В дверь зашкрябались, Бача метнулась, задула свечу – по комнате поплыл горький смрад.
– Гадаете? – Диглер вошел, не дожидаясь разрешения, – На суженого?
Он был в чем-то домашнем и стеганом, наподобие пижамы.
– Кристиан, у вас в своре есть черная собака? – спросила Бача. Интуитивно она чувствовала, что с этим человеком ей можно позволить себе почти все. Только руками – нельзя трогать.
– Для вас – найду, – пообещал Диглер, ничуть не удивившись, – Так вы не ворожите, а наводите порчу? Сделайте мне отворот от господина Оскура, милая Базилис. Он снится мне в греховных снах.
– Терпите, – рассмеялась Бача, – Я не умею делать отвороты. Разве что на обшлагах.
– Ах да, тряпки! – спохватился Диглер, – Я же к вам – с сюрпризом. Мориц, заноси!
И Мориц занес. Высоченный манекен, обряженный в элегантного кавалера. Серебро и слоновая кость, испанские кружева и драгоценные пуговицы. Бача сроду такого не носила и не знала – как это делается. Манекен завершался безликим болваном, увенчанным лунно-белым париком.
– Нордхофен блондин, – пояснил Диглер, – могут найтись эрудиты, что об этом знают.
Он с удовольствием говорил о себе в третьем лице, как о чужом.
– Почему вы Диглер, если вы – Нордхофен? – решилась спросить Бача.
– Мать моя носила фамилию Диглер, а отчим был – Нордхофен. Можете представить, как мы с ним жили. Граф, мой истинный отец, приходился отчиму патроном. И этот патрон как будто прострелил его задницу – и засел в ней навеки. Детство запомнилось мне как одна сплошная юдоль презрения и безысходности. Не удивляйтесь, что я не желаю именоваться фамилией своего мучителя.
– Теперь понятно.
– Наряжайтесь, любезная Базилис, и я жду вас в гостиной. Нам нужно отрепетировать свой выход в качестве… отражений друг друга. Подозреваю, что вы не умеете носить подобные наряды.
– И правильно подозреваете, – согласилась Бача.
– Я вас научу.
– А где наш провожатый, тайный принц Герасим? – вспомнила Бача о своем наемном телохранителе и проводнике в мир венских развлечений.
– Отправился на разведку в компании своего кошмарного короба, – отвечал Диглер, – к вечеру обещал возвратиться. Одевайтесь же, я буду ждать вас.
Диглер направился к выходу, поманив слугу Морица за собой, весьма необычным образом – шлепком по попе.
Бача никогда прежде не носила ни рубашек с кружевами, ни камзолов с драгоценными пуговицами. Облачение стоило ей усилий – пришлось задействовать всю изобретательность, повязывая галстук и защелкивая мудреные подвязки. Волосы она зачесала мокрой щеткой – чтобы налез парик, рассчитанный постижером на змеиную головку господина Нордхофена.
– Я не думаю, что для визита в игорный дом стоит так наряжаться, – Бача вышла в гостиную, споткнувшись на пороге – в очень узких диглерских туфлях, с шитьем и высокими каблуками. Диглер сидел за клавесином и опять подбирал наугад печальную балладу казненного господина Столетова:
Весь вид его подтверждал недавнее Бачино заявление – Диглер одет был просто, в пурпур, словно запыленный, в рубашку без кружев и черный парик. Вороные букли оттеняли его меловое лицо с подведенными бровями и карминным полумесяцем злого рта.