Продавец, коренастый мужик с лицом печёного яблока и бородой лопатой, вылез из-за прилавка:
— За камень-то сколько дадите, барин?
— Тысячу, — бросил я мешок на стойку. — И те цепи в углу. Для… атмосферы.
«Цепи, кстати, пригодятся. Из них можно сделать неплохую защиту для дверей. Хотя, если честно, я их взял больше из жалости. Смотришь на эти ржавые крючья, и понимаешь — люди тут просто не знают, что с ними делать. Ну что ж, когда-нибудь я им расскажу.»
Вдруг из-за бочки с гвоздями высунулся парнишка лет пятнадцати, весь в ожогах. В руках — обломок клинка, похожий на пилу:
— Можете подсказать, как починить? Это дедов меч… я испортил.
«Ага, классика. Молодой мастер, который взялся за слишком сложную работу и всё испортил. Ну что ж, помогу. В конце концов, я сам когда-то был таким же.»
Взял клинок, осмотрел. Руны на лезвии стёрты, сталь кривая.
— Элементарно, — я насыпал в тигель щепотку пепла феникса, который схватил с прилавка. Плюм, глядя на это, фыркнул, превратившись в кота. Провёл пальцем по воздуху — символы вспыхнули синим, вплелись в сталь. Клинок засверкал, трещины срослись, а на лезвии проступила вязь: «Сила — в голове, а не в кулаке».
— Держи, парень, — усмехнулся я. — Не поранься.
«Надеюсь, он поймёт, что сила артефактора — не в грубой силе, а в знании. Хотя… если честно, я сам не сразу это понял. Сколько раз я ломал артефакты, пытаясь сделать их мощнее? Сотни. Но теперь-то я знаю, как надо.»
За шторой в подсобке стоял какой дряхлый мужчина, думая, что я его не замечу. Это был старый мастер с лицом, как у раздражённого филина.
— Чёрт… — прошипел он, глядя, как я ухожу с цепями. — Надеюсь, ещё зайдёт. Хоть поучиться…
«Учиться, говоришь? — подумал я, выходя на улицу. — Ну что ж, старик, если ты действительно хочешь учиться, я тебя научу. Но сначала — долги. Банк ждать не будет.»
Плюм, став вороной, каркнул на крыше: дескать, «Следующая остановка — банк. Долги ждать не любят».
«Точно, — мысленно согласился я. — Но сначала надо заехать в таверну. После такого урока хочется выпить.»
Лавка затихла, словно после бури. Степан Игнатьевич вышел из подсобки, шаркая сапогами по полу, усыпанному опилками и осколками кристаллов. Его взгляд упал на внука Артемку — тот стоял у стола, заворожённо разглядывая клинок. Лезвие мерцало голубоватым светом, и руны на нём перетекали, как ртуть, подстраиваясь под хват руки.
«Не может быть… — мысленно закипел старик. — Это же… живая сталь. Та самая, о которой в учебниках пишут как о легенде. И этот щеголь сделал её за минуту?»
— Покажи, — прохрипел он, протягивая руку. Ладонь, покрытая шрамами от ожогов и порезов, дрожала.
Артём осторожно передал клинок. Степан Игнатьевич сжал рукоять — и тут же ощутил, как сталь задышала. Лезвие вибрировало, словно сердце зверя, а руны меняли узор, обвивая пальцы, будто пытаясь найти идеальный баланс.
— Ты… чувствуешь? — спросил ученик, глотая воздух. — Он будто… понимает, что я хочу сделать.
Старик не ответил. Он провёл пальцем по кромке — холодная сталь мгновенно нагрелась, ответив всплеском энергии. В глазах Степана мелькнули десятки лет труда: ночи у горна, сотни испорченных заготовок, попытки повторить техники из полуистлевших манускриптов. Его собственный шедевр — «Щит Вечной Тьмы» — вдруг показался жалкой поделкой, как будто он потратил жизнь на то, чтобы ковыряться в грязи, не замечая алмаза под ногами.
— Великий мастер… — прошептал Артём, наблюдая, как лицо наставника искажает гримаса.
— Да, — Степан швырнул клинок на стол так, что тот воткнулся в дерево чуть ли не по самую рукоять. — Великий.
«Великий… — ядовито подумал он. — А я? Я что — неудачник, который даже ученика научить не может?»
В подсобке, на полке, пылился его дневник. Тысячи страниц с расчётами, эскизами, пометками «Не работает!». И всё это — прах. Чужая работа за минуту перечеркнула его жизнь.
— Слушай, хлопчик, — Степан схватил Артёма за плечо. — Если этот… барин ещё зайдёт — ты мне сразу доложи. Понял?
— А что? — ученик сморщился. — Вы же говорили, что он выскочка…
— Понял⁈ — старик тряхнул его так, что зубы клацнули. — Это не выскочка. Это… — он замялся, подбирая слово, которое резануло горло, — Гений.
Артём кивнул, потирая ушибленное плечо. Степан отвернулся, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. Всю жизнь он считал себя вершиной мастерства в этом захолустье. А теперь…
«Надеюсь, он ещё придет, — думал он, глядя на дверь. — Пусть даже будет хамить и материться. Пусть будет высокомерным. Лишь бы показал, как это… как это настоящее искусство делается.»