На столе перед ним стоял старый радиоприёмник, стилизованный под антиквариат. Однако это был не просто красивый предмет интерьера, а высокотехнологичное средство связи, настроенное на защищённую частоту. Только самые доверенные люди знали, как с ним связаться.
Приёмник ожил. В динамиках раздалось приглушённое помехами дыхание, затем голос Медведя — низкий, глухой, будто пробитый сквозь гравий.
— Общак ушёл.
Караваев на мгновение замер. В следующий момент его пальцы судорожно сжали подлокотник кресла.
— Что значит «ушёл»? — его голос был тихим, почти ласковым. Самое опасное состояние.
— Вчера в баре произошло… Непредвиденное. Деньги теперь у барона Морозова.
Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Единственным звуком был гул ночного города за окнами. Караваев медленно выдохнул. Морозов. Этот выродок.
С каждым словом Медведя его ярость только росла. Сколько лет он терпел этих упрямых Морозовых? Сколько раз предлагал выкупить их поместье, избавить от долгов, закрыть все вопросы? Но этот щенок — последний в своём роду! — каким-то чудом не только держался на плаву, но и осмелился бросить ему вызов.
Его пальцы с силой сжались в кулак. Он терпел это слишком долго.
Караваев давно выстраивал планы, готовился к тому, чтобы снести эту проклятую фамилию с карты Крыма, но до сих пор был терпелив, действовал через юридические и финансовые рычаги. Ведь у него были законные основания — долг Морозовых перед ним был огромным, и официально это выглядело как обычное дело.
Но теперь? Теперь всё изменилось. Этот наглый выскочка не просто мешал ему. Он украл у него. И что хуже всего — официально он ничего предъявить не мог. Это были грязные деньги, не тот капитал, с которым можно просто пойти в суд.
Караваев почувствовал, как его дыхание сбивается, как пальцы дрожат от напряжения. Он стиснул зубы, подавляя желание швырнуть что-нибудь в стену. Он глубоко вдохнул, выдохнул, успокаивая ярость, и его голос, когда он заговорил, был уже холодным, выверенным.
— Займись этим, Медведь. Я хочу, чтобы Морозов пожалел о своём существовании. Используй все средства.
В динамике послышался низкий смешок.
— Будет сделано.
Связь оборвалась, оставляя в кабинете звенящую тишину. Караваев провёл рукой по лицу, затем резко встал, шагнул к стене и с силой вонзил кулак прямо в карту, точно в точку, где находилось поместье Морозовых.
— Не стоило переходить мне дорогу, барон…
Я проснулся с ощущением, будто меня вчера запихнули в мешок, хорошенько встряхнули, а потом пустили в свободное падение с лестницы. Голова гудела, мысли слипались в один неразборчивый ком, а главное — я не помнил, как оказался в собственной постели.
Проверил себя на целостность: руки, ноги — на месте. Уже неплохо. Повернув голову, я заметил Плюма, уютно свернувшегося клубком на подушке. Мой питомец выглядел довольным, как кот после ночного набега на сливки.
— Ну что, предатель, как тебе жилось в княжеских хоромах? — пробормотал я, почесав его пушистую макушку.
Плюм не удостоил меня ответом, только лениво потянулся и снова свернулся клубком. Ну и ладно. Главное, что вернулся. А это означало, что княжна Ефремова теперь у меня в долгу. Это хорошо. Очень хорошо.
С тяжелым вздохом я поднялся и привел себя в порядок: умыться, причесаться, одеться — простые утренние ритуалы, которые помогли немного прийти в себя. Уже в процессе вспомнил, что сегодня с утра должна прибыть троица «учеников». Надо будет их встретить.
Спустившись вниз, я направился в столовую, где меня уже ждал завтрак. На полпути ко мне подошел Григорий, мой дворецкий, с усталым, но невозмутимым видом.
— Молодые господа уже прибыли и ожидают вас, господин барон, — сообщил он.
Я ухмыльнулся.
— Уже? Так рано? Какие прилежные ученики… — подметил я, сгребая со стола пару пирожков.
Григорий промолчал, но по его лицу было ясно: он тоже видел этих «прилежных учеников» и уже пожалел их.
Выйдя на улицу, я наконец увидел троицу. Зубов, Голицын и Волконский выглядели так, будто их всю ночь пытали. Глаза красные, лица помятые, движения замедленные. Голицын, бедолага, и вовсе держался за голову, словно боялся, что та отвалится.