— Куда ты? Вернись, нам надо поговорить!
Вита стремительно прошла мимо своей комнаты, села на стул, налила коньяку — рука заметно дрожала, — отпила несколько глотков и, держа хрустальную рюмку на уровне сильно прищуренных глаз, спросила:
— За что ты так ненавидишь Мирослава?
— Я воздержусь от ответа, — сказал Арсений, не желая говорить правду, а значит — и ссориться с Витой.
— О, я сама отвечу! Ты ревнуешь! Ты завидуешь ему! Тебе не нравится, что он открыто поддерживает меня, когда многие — а среди них и ты! — позорите меня за «Рубикон» на чем свет стоит! Это… Это просто подло! — истерически выкрикнула она, еще глотнула коньяка, закашлялась так, что даже посинела. Замахала на Арсения руками: — Уходи! Уходи!
— Ты же хотела поговорить, — напомнил Арсений.
— С тобою скорее подавишься, чем договоришься, — хрипло произнесла Вита. — Может быть, мне лучше умереть… Всех бы обрадовала…
— Вита, ты хорошо знаешь…
— Знаю! — перебила Вита глухо, будто потеряв голос от злости. — Знаю, что ты первый обрадуешься!
— Вита! — властно проговорил Арсений. — Тебе надо лечить нервы.
— А тебе — совесть! — сердито глядя на Арсения полными слез глазами, воскликнула Вита. — Да, совесть, потому что ты все делаешь не так, как хочешь, а как тебе указывают! Ты робот, а не человек! Мне просто страшно, что я с таким человеком жила! — Она вскочила, торжественно произнесла: — Отныне — мы чужие люди!
За пять лет совместной жизни случались уже такие ссоры, когда Вита говорила: «мы чужие люди», поэтому Арсений не очень удивился, услышав эти слова еще раз. Хотя, честно говоря, на сердце от них повеяло холодом, поскольку они уже во многом стали действительно чужими людьми. И, как заметил он, чем дальше, тем все меньше оставалось между ними того, что их сближало. Бесконечно это продолжаться не может, настанет момент, когда они в самом деле станут чужими.
— Может, ты скажешь, как представляешь себе наши дальнейшие отношения? — насильно усмехаясь, поинтересовался Арсений, все же не веря в то, что сказала Вита.
— А очень просто: будем жить как соседи! — притворно улыбаясь, ответила она. — Нынче это модно.
— Где? — спросил Арсений. — У нас или в Америке?
— Во всем мире!
— Начиная с Ирана! — продолжал иронизировать Арсений. — Вита, не говори глупостей! Да, глупостей, потому что не все, к чему ты стремишься, нравится мне!
— Так что ж ты: силою заставишь меня жить с тобою? — оскалила Вита красноватые от помады зубы, что должно было, видимо, означать саркастическую улыбку.
— Но ты же не заставишь меня быть твоим соседом! — ответил Арсений, чувствуя, что эта ссора не такая, какие были раньше, что Вита и правда хочет, чтобы они стали чужими людьми. — Я не тот человек, которого можно, по желанию жены, превратить в соседа по квартире! Придумай что-нибудь поумнее.
— Я подаю на развод! — не задумываясь ни на секунду, выпалила Вита.
Арсений пристально посмотрел ей в глаза. Она их щурила так же, как делала это в тех случаях, когда не хотела, чтобы кто-то заглянул в ее душу, увидел, что там делается. И таким чужим был этот взгляд, даже не верилось, что эти серые глаза могли быть лучисто ласковыми. Не выдержав ее взгляда — он обжигал душу, — Арсений отвернулся и, ничего не сказав, вышел из комнаты.
6
Хоть и не хотелось Арсению «снимать» комнату в собственной квартире, а пришлось, ибо пока что некуда было деваться. Вита действительно подала заявление о разводе, держалась так, будто его в квартире не было. Оказалось, что она умела не только неделями сердиться, но и не замечать его. И не замечать так, как мы не замечаем людей, скажем, на улице или в метро. Проходим мимо них, как мимо деревьев в лесу. Кто и куда спешит, кто чем живет — никому до этого дела нет. И на Арсения Вита смотрела как на прохожего, встреченного на улице. Иногда только спросит что-либо — так спрашивают, как найти незнакомую улицу, — и все. Арсений удивлялся этой железной выдержке, никогда не думал, что его эмоциональная Вита способна быть такой каменной. И раньше часто ездил в командировки, а после этого разрыва с Витой старался как можно меньше бывать дома. Иногда, возвращаясь из командировки, заставал в квартире Марчука. Тот свысока и — как казалось Арсению — презрительно кланялся, если встречались в коридоре, и поспешно исчезал. Вита провожала его и, случалось, не возвращалась до утра. В такие ночи он почти не спал, прислушиваясь, не стукнут ли двери. Иногда такая злоба закипала в душе, что хотелось выйти из комнаты и надавать ей пощечин, но он сдерживался: во-первых, не мог ударить женщину, как бы ни был сердит; во-вторых, понимал, что, кроме презрения к себе, он ничего этим не достигнет.