Позвонили из больницы, сказали, что Алешу можно забрать. Виты уже третий день не было, и он не знал, где она. В последнее время она исчезала из квартиры, когда его не было дома. И появлялась, замечал Арсений, как только он уезжал в командировку. Арсений поехал за Алешей один, не зная, куда теперь его девать. Отвезти в Яворин? Страшно не хотелось, да, наверное, придется, ведь, чтобы устроить мальчика в детсад надо побегать несколько недель — если только найдется место! Времени для этого у него не было. А Вита опять, как и прежде, не захочет этим заниматься — Алеша будет мешать вести «свободный образ жизни», который ей, по всему видно, очень нравится. Бедный Алеша: при живой матери, при живом отце будто сирота. Это сейчас. А что будет, когда суд отдаст его, как обычно делается, матери? Уж лучше об этом не думать!
Принимают в больницу долго, но и выписывают не быстрее. Арсению пришлось больше часа ждать, пока оформили документы и выпустили Алешу. Наконец он явился с целлофановым мешочком в руке, в котором были его пожитки. Подбежал к Арсению, обнял за шею, счастливый, замер на руках, задержав дыхание. И только тогда, когда Арсений понес его к машине, оглянулся, помахал няне, вздохнул, нахмурился: жалко было малышу расставаться со старенькой няней, любившей его, как бабушка. «Все его любят, — подумал Арсений, тоже прощально помахав ей. — Только матери он мешает».
— Мы к бабусе поедем? — спросил Алеша, когда сели в машину, даже не вспомнив, что у него есть мать. — Я ей обещал: больше не буду лазить на деревья.
— Ну как твоя ручка? Не болит?
— Не-е. Уже такая стала, как была! Смотри! — засучил Алеша рукав рубашки. — Правда, такая же?
— Еще лучше! — Арсений поцеловал острый локоток Алешиной руки. — Ты хочешь к бабусе?
— Ага! — просиял Алеша. — А то она там плачет…
Доброе маленькое сердечко болело оттого, что где-то в домике на берегу пруда плачет его бабушка. Ведь он не послушался ее, полез на яблоню, упал, сломал руку. Надо скорее ехать к ней, утешить, что гипса на руке уже нет, он здоров, он любит ее, будет слушаться.
— А велосипед ты никому не отдал? — спросил Алеша, заглядывая отцу в глаза — глазам мальчик верил больше, чем словам.
— А кому бы я мог его отдать? — усмехнулся Арсений.
— Да Миколка просил: дай мне, дай мне, — сдвинув бровки, рассказывал Алеша. — Я ему говорю: пусть тебе отец купит. А он отвечает: у меня нет отца. А я ему говорю… А я говорю… — Алеша смущенно улыбнулся: — Забыл, что я ему говорю…
Бедный Алеша, он и не знает, что его ждет то же, что и Миколку: и у него не будет отца, ведь суд отдаст его маме, которой он будет только мешать свободно жить. Такая мысль не впервые приходила в голову, но в те минуты, когда Алеши не было рядом, она так остро, так нестерпимо больно не ранила сердце. А сейчас так защемило в груди, перехватило дыхание, что Арсений свернул на обочину и остановил машину. Опустил голову на руки, оперся лбом на кулаки рук, стараясь унять боль, что жгла в груди. Алеша обхватил ручонками плечи отца, испуганно зашептал:
— Папа, ты чего? Папа…
Полный отчаяния и сочувствия детский голос стронул с места давящий клубок в горле, и Арсений почувствовал, как из глаз полились слезы на бессильно сжатые кулаки. Арсений впервые плакал взрослым, впервые ощутил полынную горечь тех отцовских слез и того жгучего стыда, каким наполняли душу эти слезы. Его бросила жена, хотя поклялась любить вечно; его бросила мать этого маленького, беззащитного существа, без душевного тепла которой он не представляет своей жизни; он имел все, что требуется человеку для счастья, и все утратил. И почему это случилось? Неужели только из-за того, что в Нью-Йорке издали Витину книгу, что его убеждения, его совесть не позволяли одобрить эту авантюру? «Ты сам виноват, что я тебя разлюбила», — сказала Вита. Может, и правда? Но в чем же его вина, коли он — как ни больно сознавать это — не разлюбил? Больше того: его чувство, казалось, стало глубже, болезненнее. Он не может спокойно слышать ее шаги в коридоре, ибо они отдаются в тех уголках души, которые, точно раны, болят от малейшего прикосновения к ним.
— Папка! Папка! — Алеша плакал и дергал отца за плечи, будто хотел и не мог его разбудить. — Папка…