— Температура… — сняв очки и протирая их фартуком, как всегда, когда очень волновалась, ответила Елена Львовна.
Арсению показалось, что она говорит правду, но не всю.
— Врач осматривал ее?
— Осматривал, — качнула головой Елена Львовна, все еще не надевая очки.
— И что сказал? — допытывался Арсений, все больше убеждаясь, что Елена Львовна что-то скрывает от него.
— Прописал там всего…
— Так, может, съездить в аптеку? — предложил свои услуги Арсений, он хоть и сердился на Виту, а в глубине души жалел ее. Действовала инерция пятилетней заботы о ней.
— А их уже… э-э… привезли, — запнулась Елена Львовна на этом «э-э», руки ее задрожали, очки выскользнули из фартука на спорыш. Да и было чего старухе волноваться: она сказала то, что не полагалось говорить. — Ой боже, — нагнулась Елена Львовна за очками, слепо щупая руками спорыш.
Арсений поднял с земли очки, подал их теще.
— Возьмите, пожалуйста, и успокойтесь. Вы никакой тайны мне не открыли. И я просто удивляюсь, почему это Вита до сих пор играет с вами в жмурки. Я был уверен, что она вам все сказала. Во-первых, мы уже давно живем как соседи. Так она пожелала. Во-вторых, она подала на развод. Вот-вот должен состояться суд. Я, разумеется, дал согласие, так как мы и в самом деле стали чужими…
— Ой боже… Ой боже… — испуганно заохала Елена Львовна, для которой сказанное Арсением было новостью. — Да что же это такое? Да как же вы?.. Да почему это вы…
— Спросите Виту, — чувствуя, как в душе закипает злость на жену за то, что она и мать обманывает, как и его, ответил Арсений. — Она вам расскажет. Алеша, где ты? — Арсений вышел за ворота, увидел сына и подошел к нему — попрощаться.
— А когда ты опять приедешь? — спросил Алеша. — Завтра?
— Да, завтра, — отвечая так, Арсений знал, что малыш еще не очень разбирался в этих завтра и послезавтра!. — Ну, давай обнимемся. — Он едва сдерживал слезы. — Крепче, крепче! — Алеша обхватил ручонками отцовскую шею, что было силы прижался к нему. — Ну, прощай…
— До завтра? — печально улыбаясь, напомнил Алеша.
— Да, мой дорогой, до завтра…
Уже выехав на трассу, вспомнил, что не простился с Еленой Львовной. Добрая, несчастная женщина — искренне пожалел ее Арсений. За пять лет жизни с Витой, кроме хорошего, ничего от нее не видел. Приезжать в Яворин отныне не станет, не узнав предварительно, где Вита, ибо встречи с нею — мука, которой он не желал и своим врагам. Пусть все немного перегорит, тогда, может, будет легче. А сейчас крайне тяжело. Только бы скорее суд, а то неопределенность так ему осточертела, словно хроническая болезнь, от которой человек и не умирает, и не перестает мучиться.
8
Прошло три дня с тех пор, как Арсений отвез Алешу. За это время ни разу к нему не наведался — не хотелось встречаться с Витой, разговаривать через запертую дверь. Дома он тоже только спал, старался быть на людях: в редакции, в театре, на стадионе, на Днепре, лишь бы не наедине со своими невеселыми мыслями. Вообще квартира ему опостылела, он входил в нее словно в тюремную камеру, пустота комнат просто физически давила на него. Как-то зашел к нему знакомый журналист и, поговорив о всяких новостях, спросил:
— Почему ты в больницу не приходил?
— А я уже Алешу забрал, — ответил Арсений.
— Понимаю, такое принято держать в тайне, — усмехнулся журналист. — Но моя жена лежала вместе с твоей…
— Где? Когда? — удивился Арсений.
— Ну там… — помахал рукой над головою журналист, загадочно усмехаясь. Внимательно посмотрел на Арсения и, заметив, что тот искренне удивлен, спросил: — Ты что — даже не знал? — И поскольку тот растерянно молчал, продолжал: — Ну, женщины это могут!
Вон какая болезнь была у Виты! Аборт! И когда он поумнеет? Когда научится отличать правду от лжи? Какою все же надо быть артисткой, чтоб продолжать жить в одной квартире, носить под сердцем ребенка от другого и спокойно, твердо смотреть ему — отцу ее сына — в глаза. Никогда он не смог бы подумать, что его честная, откровенная Вита — именно такой он знал ее пять лет — способна так лицемерно вести двойную жизнь. Нет, все-таки чужая душа — даже жены, с которой спишь в одной постели, — темный лес. А кто же тот, на кого она променяла его? Марчук? Видимо, он. Так Марчук, значит, и привез ее из больницы; конечно, ей было не до встречи с бывшим — да еще законным — мужем. Почему же она рыдала, закрывшись подушкой? Что, гениям дети не нужны?
От этого известия сердце Арсения остыло, и мысль, что Вита с другим, уже не так обжигала его. Болело внутри, но уже не как открытая рана, а как рубец. И если в эти дни, думая о суде, ждал его, как тяжелое наказание, то теперь смотрел на него как на неприятный фарс, в котором ему придется сыграть жалкую роль брошенного мужа. Так это или нет, но Арсению всегда (теоретически, конечно) казалось, что ничего нет позорного в том, когда муж оставляет жену. Но что он скажет на суде? Что она такая-сякая? Почему же прожил с ней пять лет? И обзавелся сыном? Да и неправдой это было бы. До выхода в Нью-Йорке Витиного романа «Рубикон» они жили так, что кое-кто даже завидовал им: красивые, талантливые, счастливые…