Журналисты, как известно, раньше всех узнают новости. Даже те, которые держатся до поры до времени в тайне. Среди новостей последних дней была и такая: фильм Марчука, который он в интервью и выступлениях сам рекламировал как нечто необычайное, — с треском провалился. Ленту положили на полку, а убытки, как иронизировали шутники, спишут за счет прибылей с будущих гениальных произведений Марчука. Хотя Арсений не был мстительным, все же ощутил, как в душе шевельнулось чувство удовлетворенности — пусть «гений» не задирает нос, ведь в народе говорится: «Пустой колос стоит торчком». Вскоре дошла до него другая новость: Марчука приглашают в Америку ставить фильм по Витиному роману «Рубикон». Он подал заявление на выезд, говоря, что не может дальше жить в стране, где его таланта не признают. Нашелся у Марчука и какой-то девяностолетний дядя, из украинцев, выехавший туда еще до революции, который выслал приглашение, пообещав, что, как только племянник приедет, откажет ему все свои капиталы. Об этих намерениях Марчука Вита не может не знать. Как же она к этому относится? Выйдет за него замуж и уедет вместе с ним? Это было бы находкой для Марчука: какие у того мифического дяди капиталы — неизвестно, а на Витином счете, как она однажды похвастала, уже свыше ста тысяч долларов. «Рубикон», изданный большим тиражом, готовится к переизданию.
Арсений ждал повестки в суд, а его вызвали, оказывается, на собеседование. Симпатичная, приветливая женщина, пригласившая его и Виту в кабинет, посадила их рядом и деликатно начала расспрашивать, что и как случилось. Арсений давно не сидел так близко с Витой и, казалось, чувствовал: не теплом, как раньше, а холодом веяло на него от тела жены. И не духами, как всегда, пахло оно, а лекарствами, как в тот раз, когда он стоял под дверью ее комнаты. Он ни разу не повернул голову к ней — даже когда она плела глупости — и лишь краем глаза видел ее красивый, волевой профиль. Думал: «Эта женщина была моей!» Удивительно, он даже не верил себе: такой она стала ему чужой, незнакомой. Та Вита, которую он обнимал и целовал, была совсем иной. Или, может, он стал другим? Возможно, ведь и Вита поглядывает на него так, как будто впервые видит. Арсений коротко ответил на вопросы судьи «да» или «нет», потом сказал:
— Я ее ни в чем не обвиняю.
— А вы? — спросила судья Виту.
— Я тоже ничего… против него не имею. Но на примирение пойти не могу, потому что… это… это невозможно, — закончила Вита, и в ее голосе зазвенели слезы.
Так и разошлись с тем, с чем пришли на собеседование, только нервы подергали да время потеряли. Когда вышли из помещения суда на улицу, Вита, не глядя на Арсения, спросила:
— Почему ты к Алеше не приезжаешь? Он скучает…
— Приеду, — буркнул Арсений и, хотя машины мчались одна за другой, пошел через улицу, чтобы скорее покончить с этой мукой — быть рядом с Витой, чувствовать, как она дышит на него холодом.
После болезни Вита в Киеве не появлялась, а если и приезжала, так только в те часы, когда его не было дома, и он впервые увидел ее на этом собеседовании. Домой не пошел, хотя рабочий день уже кончился, отправился в редакцию. Хотел дописать статью, но в голове, путая мысли, вертелись вопросы судьи, его и Витины ответы. И вдруг вспомнил: он же может раньше Виты домчаться до Яворина, хоть часок побыть с Алешей и вернуться назад. Бросив рукопись в ящик стола, выбежал в коридор и наткнулся на секретаря редактора.
— А я тебя ищу! — воскликнула Люся. — Быстрее к Ивану Игнатьевичу. Он уже несколько раз спрашивал меня, не пришел ли ты!
«Вот невезучий день!» — с отчаянием подумал Арсений, зная, что от редактора, если он сам вызывает, скоро не выберешься.
— Где это ты гуляешь? — хмуро поинтересовался редактор. Он считал: лучший работник тот, кто всегда сидит на месте.
— В суд вызывали, — сказал Арсений, хотя ему и не хотелось, чтоб Иван Игнатьевич знал об этом.
— О! — поднял палец вверх редактор. — Об этом я и хотел с тобой поговорить. Говорят, ты решил разорвать семейные узы с Витой?