— Он ничего не знает, а потому и говорит глупости! — Елена Львовна сняла очки и принялась протирать их фартуком, чтобы, говоря неправду, не смотреть в правдивые глаза внука. — И ты не слушай его. Отец у тебя один, и он завтра приедет…
— А скоро это завтра?
— Скоро, моя радость, скоро, — привлекла Алешу к себе Елена Львовна, гладя дрожащей рукой вихрастую, давно не стриженную головку…
Арсений пил ароматный чай с вкусным вареньем, ел пирожки с капустой. Алеша все еще сидел у него на коленях, Елена Львовна, как всегда, готова была каждую минуту вскочить и подать на стол то, что он попросит. Все так же, как было. Но только внешне. Ощущение было не то, что раньше, так как мысленно он видел: за этим же столом сидит, победно задрав голову, Марчук и, смакуя, маленькими глотками цедит из рюмки коньяк. Из этой вот рюмки, — пузатенькой, с золотым ободком по краю, — была у Елены Львовны одна такая. Когда Арсений впервые приехал в этот дом, рюмок было шесть, но за пять лет жизни с Витой пять разбилось. Елена Львовна купила новые. Но эту, старую, дорогую, ставила только Арсению, когда он садился за стол. И Арсений думал, что только он будет пить из этой рюмки, пока она не разобьется, а вот служит и другому. Не мог не чувствовать и перемены в душе Елены Львовны. Продолжая относиться к Арсению по-прежнему, она, однако, чувствовала себя словно бы виноватой перед ним. Раньше, слушая Арсения, смотрела ему в глаза, а теперь прятала взгляд.
— Может, ты подстриг бы Алешу? — несмело предложила Елена Львовна. — На вокзале сегодня работает парикмахерская…
Да, мальчика надо было подстричь, а то зарос, пока Арсения тут не было. Марчук, видите ли, горит желанием усыновить его, а не замечает, что мальчик похож на туземца Микронезии. Да как он заметит, если и сам ходит заросшим. Арсений взял ножницы, подстриг сыну ногти. Под ними чернела грязь: малыш копался в земле. Елена Львовна плохо видит и боялась поранить ножницами пальчики внука. Вита никогда не замечала Алешиных рук. Придет, обнимет, прижмет к своей щеке и толкнет в спину: беги, гуляй!
Поехали на вокзал. В парикмахерской была очередь, пришлось подождать. Неусидчивый Алеша, желая все посмотреть на вокзале, то исчезал, то прибегал назад, шептал на ухо:
— А знаешь, папа, я видел…
И, переполненный впечатлениями, взахлеб рассказывал, что он видел. Наконец подошла их очередь, парикмахерша, накрашенная так, что, должно быть, и сама не знала, какое у нее лицо и какие волосы, поставила на кресло стульчик, усадила на него Алешу, окутала белой простыней. Взглянув на Арсения, спросила:
— Побольше снять?
— Снимайте! — разрешил Арсений: зачем мальчику длинные волосы.
— А маме понравится короткая стрижка? — обратилась уже к Алеше парикмахерша.
Мальчик ничего не ответил, Арсений молчал, ему казалось, что эта женщина его знает — Яворин большое село! — знает, что произошло между ним и Витой. А потому ее слова для Арсения звучали так: «А спросил твой отец у матери, как тебя стричь?» Обидно, но то, что Арсений постриг Алешу, и правда вызовет у Виты гнев. Как, мол, посмел без ее разрешения? Попадет и Елене Львовне за то, что разрешила. На кого он будет похож — с маленьким чубчиком спереди, оттопыренными ушами? Марчук, конечно, поддержит ее возмущение. Скажет, что теперь он сам станет возить его в парикмахерскую, — Марчук из тех, кто не задумываясь может наобещать что угодно и сразу же свои обещания забывает. «И никто на таких не обижается: что с него возьмешь, если человек, как говорится, «не обязан».
Вернувшись из парикмахерской, Арсений взял полотенце, мыло, пошел с Алешей купаться. Вода в пруду была зеленая, теплая, и они долго бултыхались, бегали наперегонки по берегу. Под ногами путался и Шарик, которого Алеша несколько раз заносил в воду и выпускал, наблюдая, как он, комично перебирая передними лапками, плыл к берегу. А выскочив на песок, стряхивал с черной шубки воду, сердито лаял на Алешу, будто говорил: «Зачем намочил? Зачем?» Алеша заливался веселым смехом, снова бежал за Шариком, а тот, вместо того чтоб убежать в бурьян, с радостным повизгиванием пританцовывал на берегу, ожидая его.
Арсений, зная, что Вита и Марчук сегодня уже не приедут, не торопился в Киев, наслаждаясь Алешиным смехом, теплым, солнечным днем, теплой водой и тем внутренним покоем — пусть относительным! — который впервые ощущал за последние месяцы. «Хорошо, что я нашел ироничный тон, — думал он, вспоминая разговор с Марчуком и Витой. — Моя ирония щитом прикрывала душу». А душа Арсения до сих пор была сплошной раной.
Пришла к пруду Елена Львовна сказать, что обед уже готов, она не могла их дождаться. Алеша, увидев ее, закричал: