— Может, ты скажешь, кто его отец?
— Это не имеет значения! — передернула плечами Вита.
— Чудесно! — Арсений уже овладел своим голосом. — И для меня сейчас не имеет значения не только то, кто его отец, а и то, кто его мать! Буду считать, что я его взял из детдома и воспитываю! И пока он не встанет на ноги, не выйдет на свою дорогу в жизни, буду делать все, что должен делать родной отец для родного сына.
— Боже, какой ты каменный! — с отчаянием воскликнула Вита.
— Спасибо на добром слове и прости: мне пора ехать, — снова вернулся к ироническому тону Арсений. — До встречи в Нью-Йорке!
И не ожидая, пока Вита уйдет, взял портфель и вышел из комнаты, не закрыв двери. «Сын не твой!» — горело в душе, сжигая все другие мысли. Боже, что она за человек? Неужели, прожив с нею пять лет, он совсем не знал ее? Если Вита сказала правду, что сын не его, то как она могла столько лет умело скрывать это? А если сказала неправду, то где граница того кощунства (да что там — преступления!), к какому бы она не могла прибегнуть, чтобы добиться своего? Явно думала: он, узнав, что Алеша не его, согласится — зачем ему чужой ребенок! — она заберет сына с собой. Ах, влила-таки отраву в душу! Мысленно увидел Алешу. Ничего отцовского в нем нет, вылитый — мать: такие же большие серые глаза, круглый лобик и улыбка, как у Виты, с лукаво поднятыми уголками губ.
9
После того как Вита забрала все из квартиры, Арсений никого домой не приглашал. Встречался с друзьями только в редакции. И сделал открытие: вся эта суета — постоянно кто-то сидел у них дома, пил кофе, спорил! — исчезла вместе с Витой. Телефон, который раньше не умолкал, молчал. Квартира была пустой, и Арсения теперь не оставляло ощущение пустоты, в которой он оказался. И такой вакуум, что даже слышал, как отдавалось эхо его шагов, когда он ходил по комнатам. Думал: «Как все же много порвалось нитей, которые связывали меня с миром». И почему-то возникло сравнение: росла на лугу трава, ее скосили. Надо теперь лишь пережить зиму, дождаться весны, лета, чтобы она, эта буйная зелень, снова поднялась и покатила за горизонт упругие зеленые волны.
Когда Вита уезжает, Арсений не знал, но по тому, как она спешила сделать все, чтобы забрать с собой Алешу, — догадывался, что вот-вот двинется в далекую дорогу. Отчаянная! Бросить все: Родину, мать, сына, друзей, знакомых и лететь за океан, в совсем другой мир — надо быть либо очень смелой, уверенной в своих силах, либо сумасшедшей. Что-то похожее на бабочку, очумело летящую на огонь, не знающую, что он обожжет ей крылья. Трудно заглянуть в чужую душу, не всегда удается разглядеть, что делается и в своей, а интересно было бы знать, какие чувства мучают или радуют Виту. Самое болезненное для нее, видимо, то, что она не может взять Алешу. И не потому, что он так уж ей нужен — обходилась без него месяцами, — а потому, что не по ее вышло, что потерпела поражение в той борьбе, в которой добивалась только полного успеха. К поражениям она вообще не привыкла: судьба пока что нежно баюкала ее в своих объятиях. Правда, бог и талантом ее не обидел, и энергией. Одно только забыл вложить ей в голову: умения с холодной логикой анализировать свои пылкие чувства, чтобы они не брали верх над разумом.
Зазвонил телефон. Эхо от его звонка покатилось по пустой комнате — аппарат стоял тут же на стареньком табурете, который Арсений принес с балкона. Взглянул на часы: без десяти минут восемь. Уже два часа, как закончилась работа, мог позвонить разве что дежурный по номеру, но ведь его статьи в полосах не было. Может, в последний момент, как это бывает, вылетело что-то из номера и редактор поставил его материал. О том, что ему могут звонить не из редакции, даже в голову не пришло, такого давно не было. Поднял трубку:
— Алло! Слушаю!
— Арсений, это я! — прерывистым — казалось, полным ненависти и слез — голосом, отозвалась Вита. — Ты слушаешь меня?
— Слушаю, — подтвердил Арсений, чувствуя, что и его голос предательски задрожал.
— Я неправду тебе сказала! Сын — твой! — сдерживая рыдания, душившие ее, сказала Вита. — Ты слышишь меня?
— Слышу, — ответил Арсений, глотая клубок, подкативший к горлу, и от радости — Алеша его! — и от гнева на то, что Вита, стараясь добиться своего, не остановилась и перед такой подлостью.