Вспомнилось, что Вита с того времени, как вышел ее роман в Нью-Йорке и они из-за этого поссорились, смотрела на него будто слепая: никаких его страданий не замечала. Да и вообще, их взаимоотношения сложились так, что его духовная жизнь ее почти не интересовала. А он откликался на самое слабое движение Витиной души, улавливал ее чувства как свои. Порой было обидно, что жена проявляла такую душевную слепоту по отношению к нему. Ведь она была, как и каждый одаренный писатель, чуткой, отзывчивой. И он, анализируя их взаимоотношения, думал: «Души наши излучали, видимо, уже разные волны».
Алеша улегся на заднем сиденье и заснул, так как разбудили его рано. Спит мальчик и не знает, куда его везут, что его ждет. Не знал, что с ним делать, и Арсений. Оставить у Елены Львовны? На какое-то время можно. И даже нужно, ибо резко отрывать Алешу от бабушкиного сердца — значит ранить и его сердечко. А на зиму придется забрать его в город, а то в Яворине он часто простужается, выскакивая на улицу почти голый; ездить туда автобусом неудобно: очень много времени тратится на дорогу. Может, забрать его на зиму в Киев вместе с Еленой Львовной? Но и она не захочет бросать свой дом, и ему, по правде говоря, неприятно было бы жить в одной квартире с Витиной матерью, которую он хоть и уважает, как уважал всегда, но чувствует, что того тепла в сердце, которое было к ней, уже нет. Да и не будет же он вечно жить один. А той женщине, какую приведет в свою квартиру, совсем не нужна его бывшая теща. Значит, остается одно: пока что отдать сына Елене Львовне, пусть там поживет. Арсений взглянул на заднее сиденье. Спит мальчик. Что ему снится?
Проснулся Алеша, когда подъехали к знакомому двору и Арсений, как обычно, дал три сигнальных гудка.
— К бабусе приехали! — радостно воскликнул Алеша, узнав ворота. — Выпусти меня, папка, я побегу!
— Беги! Беги! — открыл дверцу Арсений.
Он еще не вышел из машины, как Алеша вернулся со двора, испуганно спросил:
— Заперто! Где же она?
— Наверно, пошла в магазин, — сказал Арсений первое, что пришло в голову. — Пока мы откроем ворота, пока загоним машину во двор, она и вернется.
— И Шарика нет, — совсем разочарованно промолвил Алеша, заглянув в будку. — Где же он?
— Видимо, пошел за бабушкой, — успокоил Арсений малыша, хотя уже по тому, что во дворе не было того, что постоянно сушилось тут — ведер, тазиков, горшков, кувшинов, — понял: Елена Львовна не в магазине, она, видимо, куда-то уехала. За забором появилась соседка, крикнула:
— Здравствуйте! Приехали?
— Здравствуйте, — ответил Арсений, он недолюбливал эту болтливую, назойливую женщину.
— А твоя бабусенька, Алеша, в больнице, — не сказала, а заголосила соседка. — Неделя уже, как ее забрала «скорая»…
— А почему?.. — удивленно захлопал глазами Алеша. — Я ведь не там… Я был в селе…
— Ой боже, какое ты еще дитя неразумное, — плачущим голосом продолжала соседка. — Бабуся твоя не к тебе пошла, а сама заболела, теперь ты к ней ходить будешь.
— А что с нею? — спросил Арсений с таким ощущением, будто бежал по ровной дороге и неожиданно налетел на огромный камень.
— Сердце, определил доктор, — уже тихо, печально промолвила соседка. — Да и Елена Львовна, когда я наведалась к ней и застала в постели, сказала то же… — Женщина прижала руку к груди, закатила глаза: — «Вот тут жжет…» Я быстренько за «скорой», — живо проговорила она и даже крутнулась, будто хотела показать, как она бежала за «скорой».
— А в какой она больнице? — спросил Арсений, не желая слушать о том, как Елену Львовну забирала «скорая помощь».
— В нашей. В терапевтическом отделении! Я уже ходила туда, да доктор не допустил к ней! Говорит, она в реанимации, у нее инфаркт. Спросил меня: она перенесла какой-нибудь стресс? А я смотрю на него, хлопаю глазами, никогда не слышала такого слова — стресс. Ну когда он мне объяснил, то я и рассказала все. Он и говорит: ну, ничего удивительного нет. Но инфаркт, мол, в легкой форме, может, и выдержит. Она вот ключи от дома оставила. Может, говорит, они приедут — ты и Алеша, значит, так отдай им, пусть живут.