3
Арсений уехал из села рано, когда Алеша еще спал, ибо мальчик мог увязаться за ним: как только замечал, что отец заводит машину, бежал садиться в нее.
Арсений подошел к постели, на которой лежал раскрывшись — в доме было душно — сын, поправил на нем одеяльце, осторожно, боясь разбудить, коснулся круглого лобика губами. Почти три месяца он не увидит сына. И не в Киеве будет жить, откуда можно приехать за каких-то шесть часов, а на противоположной стороне земли. Там, где солнце всходит на восемь часов позже. Он еще будет спать, а Алеша уже станет бегать с Зиной по двору. Там где-то и его мать… Посмотрела бы она, как мальчик вырос.
Прощаясь с Арсением, Михаил наставлял его:
— Ну, ты там им в зубы не смотри! Кто пугает, сам боится! Эх, послали бы меня туда, я бы им сказал!
— Ты лучше им напиши! — уколола Михаила Лида. Обняла Арсения. — Счастливого тебе пути! Будем ждать известий. А об Алеше не тревожься, он будет у нас как дома!
— Ну, брат, давай поцелуемся, а то… — Михаил покачал головой, поцеловал Арсения, вздохнул. — Пиши, когда будет возможность. А мы уж по газетам будем следить, как вы там станете бороться за мир! Может, и по телевизору увидим, ведь случается, показывают Ассамблею…
Как договорились, Лина стояла на своем дворе, за воротами. Он махнул ей рукой, она кивнула в ответ: счастливо, мол. Хотелось остановиться и заглянуть в ее глаза, но она вчера сказала — не надо! Они уже обо всем договорились, она будет ждать. Но так, чтобы ни одна живая душа не знала, это их святая тайна.
Не ожидал Арсений, что эта поездка в село обернется для него таким счастьем. Вернется из Америки и заберет Лину в Киев. Будут у него опять и жена, и дети. Вита собиралась родить ему дочку, но он так и не дождался… Да это и лучше, что бы он делал один с двумя детьми? Арсения радовало, что Лина полюбила Алешу как родного, что он тоже тянется к ней. Малыш был чутким на материнскую ласку. Он и Лиду полюбил, и она обнимала и голубила его, как своего Толика. Важно и то, думал Арсений, что Лина, как и он, полной мерой испытала, что такое боль утраты, тяжесть одиночества.
День выдался пасмурный, несколько раз начинал накрапывать дождь. А потом из-за туч выглянуло солнце, но мало грело, так как ветер дул холодный. Мысли и чувства Арсения целиком занимало то, что с ним случилось в селе, и он вспомнил о Яворине только возле поворота. «А может, не заезжать?» — подумал он, не хотелось расставаться со светлым чувством, с радостью, которая, он видел в зеркальце, отражалась в его глазах, в его улыбке, встречаться с больной Еленой Львовной и еще больше огорчить ее тем, что Алешу отвез в село к брату, а не оставил у нее. Но уезжал надолго. Хочешь — не хочешь, а повидаться надо.
Подъехал к воротам и удивился, что они открыты, на дверях дома висит замок. Опять, наверное, в больницу «скорая» забрала. Надо соседку спросить. А вот и она вышла, и почему-то вся в черном. У Арсения похолодело на сердце, как в тот момент, когда получил телеграмму о смерти отца. Соседка подошла к Арсению, жалобно моргая сухими глазами. Всхлипнула:
— Умерла… Вчера похоронили…
— В больнице умерла? — спросил Арсений.
— Нет, дома. Поглядываю весь день на ее двор, не видно и не видно. Пойду, думаю, может, помочь чем-то надо, она очень слабой была. Открываю дверь, а она сидит на диване вот так, — соседка показала как, — наклонив голову. Как глянула я, что рука ее мертво висит, чуть сама не упала на пороге от испуга. Ну, закрыла ей, бедной, глаза, да и пошла соседей звать. Побежала в школу. Директор пришел, учителя, дети. Школа и похоронила. И такие слова про нее учителя и ученики говорили, что все, кто были возле могилы, плакали. Вот добрая душа была, царство ей небесное.
Вот так! Когда Арсений ехал в село, Елену Львовну хоронили… Если бы он завернул в Яворин, проводил бы ее в последний путь! Нет у Алеши еще одной радости: умерла бабуся. А Вита все еще, наверно, говорит, что вот-вот заберет мать. Смерть опередила Виту, забрала Елену Львовну в тот мир, до которого живому и на космическом корабле не долететь.
— Она, бедная, чувствовала уже, должно быть, конец, приготовила бумаги, обвязала их и попросила вам передать, когда приедете. А уж как она об Алешеньке убивалась, сказать не могу. Так у нее слезы и лились, как только, бывало, заговорим о нем.
Вошли в дом. Тут был беспорядок, который остается после покойника. Беспорядок особенно заметен был еще и потому, что в доме не осталось живых… И таким мертвым запустением повеяло на Арсения, что он, казалось, почувствовал дыхание собственной смерти.