Захотелось поговорить с ней. Но вспомнил, что это не дома, когда он, прочитав написанное ею, шел в ее комнату, и они, бывало, часами спорили, доказывая друг другу свою правоту. И хотя Вита всегда страшно горячилась, слушая его критику, но часто после такого разговора переписывала рассказ, прежде чем отдать в печать. Самым большим недостатком Витиного таланта было неумение подвергнуть строгому анализу переплетение тех событий, о которых она, пережив их сама или услышав от кого-то, принималась писать, а потому и разрабатывала тему не на всю глубину, а как бы только наполовину. Арсений видел тему глубже. И Вита, посмотрев на описываемые события его глазами, и сама углублялась в них и то, что ей удавалось понять, умела высказать художественным словом. «Если она и дальше будет так писать, — подумал Арсений, — то это крах!» А зная Витин гонор, мог представить, какая это будет для нее трагедия.
Арсений написал: «Здравствуй, Лида», ведь она прочтет его письмо всем и отвечать будет ему сама. Но передумал, взял новый листок, начал письмо заново. «Дорогой брат Михаил! Вот уже неделю я в Америке, а только сейчас появилась возможность отправить тебе письмо. Поскольку я нишу из Нью-Йорка, ты понимаешь, что ничего со мной не случилось, пока я летел сюда. Живу в нашем представительстве, в отдельной комнате, и потому никто не мешает мне ни работать, ни отдыхать. Из газет ты знаешь, что начала работу сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Как делегат, принимаю участие в этой работе. Хотя прошла только неделя, впечатлений много, обо всем расскажу, когда вернусь.
Часто вспоминаю, как мы сидели: ты, Лида, Лина, в тот вечер за столом, когда я привез к вам Алешу. Мысленно вижу день, когда я вернусь из Нью-Йорка, приеду к вам, и мы все опять соберемся вместе. Только уже будем сидеть не под развесистым орехом, а в комнате, ибо я вернусь где-то после Октябрьских праздников.
Как там мой Алеша? Скучаю по нему, немного волнуюсь, хотя и знаю, что Лида за ним смотрит как за родным. Пусть она поцелует Алешу за меня. Обнимаю тебя, Лиду, всех твоих детей. Поклон Прасковье Дмитриевне! Сердечный привет Лине».
Поездка на дачу, то, что весь день пробыл не в прокуренном помещении, а на свежем воздухе, так подействовали на Арсения, что он, впервые за неделю, ни разу не проснулся ночью и встал уже в седьмом часу утра. Даже снов не видел. Во всем теле ощущалась упругая бодрость, как бывало в селе, когда он просыпался, проплавав весь день в лодке по Пслу. «О, сейчас там лещей ловят», — подумал о родной речке. И сразу же вспомнилось письмо, которое он вчера написал Михаилу. Казалось, очень мало сказал о Лине. Но как он мог написать больше? Если она умела читать его мысли, глядя в его глаза, то сумеет прочитать между строк письма то, что он хотел бы ей сказать, но не мог.
8
Возле зала пленарных заседаний было просторное фойе, туда Арсений во время перерыва ходил прогуливаться. Там и лестница на первый этаж, в вестибюль, куда пускали публику и туристов. Вестибюль спланирован так, что потолок его доходил до крыши зала заседаний ООН. Из фойе вниз вела лестница, перегороженная цепью, обшитой красным бархатом. Возле нее стоял, скучая, охранник. Пройти здесь могли только делегаты и сотрудники аппарата ООН, имевшие пропуска. Вход же в этот главный зал был ограничен, иначе бы туда набилось столько людей, что и делегатам не пробраться бы на свои места.
Если смотреть на вестибюль со второго этажа, то справа как бы летит, посылая сигналы людям из космоса, первый советский спутник. А слева почти такого же размера шар, но не стальной, а позолоченный — маятник Фуко. Размеренное, вечное колебание маятника Фуко в здании ООН, где фокусировалась мировая политика, воспринималось Арсением особенно символично, напоминало: вы, сильные мира сего, сколько тут ни говорите, а Земля, как видите, вращается и будет вращаться вокруг своей оси и вокруг Солнца даже тогда, когда на ней все сгорит в атомном огне. Вопрос только в том — возобновится ли жизнь на Земле через миллиарды лет, которые понадобятся для того, чтобы из живой клетки земля, вода и солнце вырастили мыслящее существо.
Напротив маятника Фуко стоял на коленях и молился, подняв руки, черный бородатый человек, похожий больше на монаха, чем на дипломата.