— Слышишь, Всеволод? — усмехнулась Алиса, прозрачно намекая на то, что муж не всегда делает так, как бы ей хотелось. — Тогда самозванцев нам не надо, руководить буду я! Поехали на Орчерб-стрит! Там по утрам больше всего слоняется той иммигрантской братии, что приехала сюда в погоне за счастьем и капиталами!
— Все наши, побывав в Нью-Йорке, пишут, что по городу проехать трудно, сплошные пробки, — говорил Всеволод Тихонович. — Пробки действительно создаются большие, но лишь в часы пик, когда клерки, закончив дела в офисах фирм, банков, других учреждений, садятся в свои машины и разъезжаются по домам или дачам. В другие часы, вот как и теперь, проезд почти нормальный. Кое-где создается небольшая пробка, но она быстро рассасывается. Кстати, как вы, должно быть, уже заметили, будучи автомобилистом, культура движения здесь на высоком уровне. Вот смотрите: нам надо сделать левый поворот, я въехал во второй ряд. Выбрасываю руку, что означает: прошу пропустить! И видите, тот, кто стоял сбоку, махнул рукой — проезжай! Я могу остановиться посреди улицы, хотя с обеих сторон ее, у тротуаров, стоят машины, высадить пассажиров, задержать движение, и все будут терпеливо ждать, пока я не тронусь с места. А стоянки машин — это действительно страшная проблема в Нью-Йорке. Видите, на улицах — как на конвейере фордовского завода — машины стоят бампер к бамперу. Так и днем, и ночью, хотя по улицам движется не меньше машин, чем стоит. Прогалины только там, где пожарный кран — за стоянку возле пожарного крана берут большой штраф и машину сразу забирает полиция. И еще в тех местах, где имеются таблички, что за стоянку машины — сто долларов штрафа! Вот мы уже приближаемся к Яшкин-стрит, как окрестили эту улицу, а стать, видите, негде. Придется покружить, пока где-нибудь найдется место. Может, кто-то, на наше счастье, уедет.
Но никто не спешил освободить место, и Всеволод Тихонович кружил по улице, прилегавшей в Орчерб-стрит, не теряя надежды где-либо пристроиться. Наконец сказал:
— Поставлю тут.
— А знак? — напомнила Алиса, подумав, должно быть, что муж не заметил знака, запрещавшего в этом месте стоянку.
— Вижу! Давай, Алиса, твою сумочку, я положу ее в багажник, а то кто-нибудь подумает, что в ней полно денег, выбьет окно и заберет, как это уже было один раз.
К машине подошел здоровенный, грязный, небритый, посиневший от голода или перепоя негр, протянул руку, прохрипел:
— Прошу мелочь, по телефону надо позвонить…
Не глядя на негра, Всеволод Тихонович вынул из кармана двадцать пять центов, положил ему в руку. Негр буркнул «спасибо» и пошел прочь, но к машине уже приближался, протянув руку, другой бродяга. Всеволод Тихонович и этому человеку, не сказав ни слова, дал деньги. Негр еще разглядывал на своей ладони две серебряные монеты, а к машине уже торопился белый с протянутой рукой, увидевший, что двое из тех, с кем он стоит в очереди за супом, выпросили что-то у дипломата.
— Всеволод, закрывай багажник и пойдем, а то к тебе очередь выстроится! — усмехнувшись, с беспокойством сказала Алиса. — Вон еще двое летят как на пожар. Пойдемте через дорогу, иначе они погонятся за нами по тротуару! Вот видите, Арсений, что делается, — продолжала Алиса, когда, нарушив правила перехода улицы, все трое оказались на противоположной ее стороне. — А не дай им — нарвешься на скандал! Жители американского ада знают, что дипломаты, лишь бы избавиться от них, дают деньги, и цепляются как репейники. Теперь идите за мной, разговариваем только по-английски. Я сделаю вид, что хочу что-то купить, вы сопровождаете меня.
И вот Арсений вступил в тот рай, где поселились иммигранты. На четырнадцатой улице «царство» тех, что приехали преимущественно из Европы, из славянских стран. Слышится русская, украинская, польская, сербская и другая речь, вперемежку с еврейской. Но этот язык не тот, на котором говорят в Израиле, а идиш, язык евреев, которых исторические волны разбросали почти по всему свету. Царство иммиграции было сплошным базаром, на котором продавалось, как во времена нэпа на одесской толкучке, казалось, все, что есть в мире. Но не такое, как в универмаге, новое и выглаженное, а заметно помятое, будто поношенное. Все эти товары выставлены на тротуарах так, чтобы покупатель задевал за них, спотыкался. Народ среди всего этого тряпья просто кишел. Все рылись, перекладывали вещи с места на место, примеряли, но почти ничего не покупали. Эта картина напомнила Арсению женщину, которая ходила на Бессарабку, когда ей хотелось квашеной капусты, и пробовала, какая вкуснее, пока не набивала оскомину. Может, и эти покупатели только оскомину набивают. («Тут, наверное, Вита покупала то тряпье, что посылала Алеше», — с отвращением подумал Арсений.) На этих бесконечных лавочках нет вывесок, не сказано, кому принадлежит товар. А на одной конурке, над дверью, большими буквами написано: «Слава богу, что вы нашли Колю!!!» Под тремя восклицательными знаками, на старой табуретке, сидел и сам Коля, внимательно поглядывая на клиентов, которые примеряют его товар: самые лучшие в мире (и самые дешевые!) дамские шубы. Не только американские, но и французские, японские, корейские… Арсений не дочитал до конца прейскурант — Коля опытным глазом узнал в нем человека, который не является жителем Америки — и, значит, может в самом деле что-либо купить. Вскочил со своего трона и, заискивающе улыбаясь, заговорил на ломаном английском языке.