Еще более беспокоящий факт: сама мысль человека становится чувствительной к этому самому язычеству. Ее манит причудливо преломленный сквозь призму времени образ соразмерной и мудрой философии, причем как языческой, так и христианской, ибо сюда же относится идеализированное представление о ранней Вере, украшенной всеми возможными добродетелями. Но в то же время ширится круг «античных философов», стоящих на платформе практицизма. Появляется Падуанская неоаристотелевская школа. Университет в Падуе открыто усомнился в бессмертии души и в чудесах, и выдвинул сомнительную теорию двойственной истины.
Эти идеи оказали глубокое влияние на умы гуманистов эпохи Возрождения, поскольку они удовлетворяли потребность в чисто рассудочном знании и отрицали очевидную для зрелого средневековья необходимость гармонического сочетания разума и веры. Античные «древние мыслители» воспринимались как современники, потому что и были таковыми для тех, кто их изобрел. Не случайно имя Аристотеля фигурирует в характерных для того времени дебатах, как, например, спор об индейцах.
Новый образ мыслей демонстрирует и Никколо Макиавелли флорентиец, создавший образ идеального государя и предложивший его в качестве примера для подражания вниманию Цезаря Борджиа. Преследуя цель поддержания сепаратизма и сохранения единства родины в отдельно взятом регионе, он создал руководство для правителя, основанное на принципах жесткого политического реализма. Правителю, по мысли Макиавелли, не следует считаться ни с чем, кроме своих собственных интересов. Людям ему лучше внушать, скорее, страх, чем любовь, остерегаясь, однако, открытой ненависти. Как это часто бывает, эта маленькая книжечка заняла столь важное место в истории мысли и приобрела стольких последователей главным образом благодаря скандальной неприглядности изложенных в ней идей и выражения духа того времени, когда каждый боролся за себя и против всех.
Довольно краткий период «духовного царствования Иисуса Христа», провозглашенного Савонаролой во Флоренции в 1495–1497 годах, следует рассматривать именно в свете столкновения языческого Возрождения с осознанной перестройщиками необходимостью реформы и новом духе.
В то же время Савонаролу можно рассматривать и как защитника аскетического искусства, как ревнителя чести монашеского старого братства, со всех сторон осаждаемого неоязычеством, с одной стороны, и новыми религиями с другой. Он открыто восставал против нового духовенства. «Приди сюда, бесчестная церковь… роскошь сделала из тебя бесстыдную девку. Ты хуже скота», – возглашал этот неистовый доминиканец с проповеднической кафедры.
Примером разрыва между призванием христианина, как его проповедовали новые пастыри, и обличаемым Савонаролой соблазном «язычества» может служить образ живописца Сандро Боттичелли. В его удивительных полотнах чувствуется конфликт экзальтации старой Веры с новой христианской созерцательностью. Дело даже не в переходе от одного к другому, не в эволюции тематики от мифологических сюжетов (Весна, Венера, Минерва) к исполненным глубокой духовности Мадоннам, более похожим на изображения уже забываемой Нашей Госпожи. Зачастую он поразительным образом совмещает оба начала – например, в «Алтаре святого Варнавы» где святые наделены чертами божеств пантеона старых богов.
Остается отметить, что во времена Савонаролы монастырь Сан-Марко – где сияют фрески Фра Анжелике и откуда нравственная энергия преображения и переформирования распространялась по всей Флоренции, был центром ученых-гуманистов христианской ориентации. Даже когда возродивший славу Платона (а может просто сотворивший Платона) Марселио Фичино, бывший сторонником Савонаролы, в конце концов его оставил, два наиболее типичных представителя флорентийского гуманизма оставались тесно связанными с Сан-Марко: это Анджело Полициано, находившийся под покровительством семьи Медичи, а также юный гений Пико делла Мирандола.
Об этих именах мы уже упоминали.
Однако как не парадоксально именно эти апологеты возрождающегося пантеона старых богов внесли самую большую лепту в становление христианства. Историки любят называть это «христианским возрождением».
Величайшие из гуманистов, то есть преподавателей «гуманитарных наук» (stodiff humanitatis), педагогов по призванию, ясно сознавали опасность нового возрождения старой Веры. Именно поэтому они считали своим долгом дать на этот вызов глубоко христианский, аутентичный ответ, основанный на Евангелии или на Евангелиях, благо как мы знаем, их был не один десяток.