Основываясь на «открытой им» работе Лоренцо Валлы, Эразм показал, что ряд мест перевода Вульгаты является неоправданным. Так как ряд средневековых церковных обрядов и верований основывался на этих текстах, утверждения Эразма были восприняты с восторгом – реформаторами, которые тут же и предложили отменить их. Новый перевод Нового Завета, сделанный Эразмом, поставил всю эту систему мистических таинств под сомнение. Известный английский ученый Томас Линакр, который оставил медицинскую практику, чтобы стать священником, сказал следующие слова после первого прочтения Евангелия в греческом оригинале: «Либо это не Евангелие, либо мы не христиане».
Эразму, как и другим христианским гуманистам, читателям Плутарха и его «античных» коллег, в особенности «Жизнеописаний знаменитых мужей», была весьма близка идея некой духовной элиты, которая достойна поклонения, но при этом играет решающую роль в ответственном деле обучения, управления и наставления в истине.
На вызов, брошенный попыткой возрождения старой Веры и старого пантеона Богов, христианский гуманизм отвечает обращением к самому главному. Этот гуманизм возрождает Христа в том виде, в каком он нужен Реформации. Но такие люди как Эразм Роттердамский и его сподвижники терпят крах: протестантская Реформа с негодованием отвергает их и осуждает как пособников старой Веры, «содействовавших усвоению обществом языческих культов».
Гуманисты оказались как бы меж двух огней: с одной стороны, традиционалисты упрекали их за отрыв от древних корней; с другой стороны, новаторы-протестанты считали их, по меньшей мере, людьми неблагочестивыми: Da bist nichtfromm – «Ты не благочестив», – пишет Лютер Эразму. Не следует забывать, какую обличительную силу все еще сохраняет в то время слово impietas (неблагочестивый). Это двойное отвержение способствовало усилению в их среде пессимистических настроений, в полной мере отразившихся в загадочной трагедии Шекспира «Гамлет», которая знаменует конец мистической цивилизации. Реформация, как и любая Революция, начинает поедать своих детей.
Постараемся подвести итог расследованию связки Реформация и Гуманизм. Хотя Реформация, судя по огромному количеству исторических трудов, началась в городах Германии и Швейцарии, имеются все основания полагать, что она была неизбежным следствием процессов, происходящих в Италии по мере того, как движение, известное нам как «Итальянское Возрождение», набирало силу. Сделаем небольшой обзор методов и идей гуманизма Возрождения, позволяющий понять их значение для Реформации.
Когда термин «гуманизм» используется ученым двадцатого века, под ним понимается антирелигиозная философия, утверждающая достоинство человечества без каких-либо указаний на Бога. Он приобрел очень сильный светский, или даже атеистический, оттенок. Однако, гуманисты четырнадцатого, пятнадцатого и шестнадцатого веков были чрезвычайно религиозны и озабочены не отменой, а реформированием (созданием) Христианской Церкви.
Хотя французское понятие «Ренессанс» в настоящее время повсеместно используется для обозначения литературного и художественного возрождения в XIV–XV вв. в Италии, писатели того периода были склонны называть это движение другими терминами: «восстановление», «возрождение», «пробуждение», «повторный расцвет». (Под «Италией» в данном случае подразумевается географическая, а не политическая реалия северных земель вокруг Флоренции). Некоторые историки, среди которых выделяется Яков Буркхардт, утверждают, что Ренессанс дал жизнь новой эре. Именно в этот период, по словам Буркхардта, человеческие существа впервые стали осознавать себя индивидуальностями. Флоренция стала «новыми Афинами», интеллектуальной столицей, в которой река Арно разделяла старый и новый миры.
Вот ряд факторов, которые имеют некоторое отношение к данному вопросу.
1. Как указывал Роберто Вайсе в своей работе «Открытие классической древности в эпоху Возрождения», руины представляли собой живую связь с прошлым. В эпоху Ренессанса они выступали своего рода жизненными стимулами для мыслителей, и должны были подтверждать их призывы возродить жизненность «классической римской культуры» во времена, считавшиеся по их же мнению в культурном отношении «сухими и бесплодными».