— Несомненно, я, милостивый сударь.
— Почему в монашеском одеянии? Ты постриглась? Разве Иоанн даровал тебе вольную?
Та сидела на ослике, чуть склонив голову, и молчала, словно оцепенев.
— Может, ты в бегах? А тогда я кликну людей эпарха, и тебя возьмут под белые рученьки, отведут в тюрьму. А затем возвратят хозяину.
Лже-монашка посмотрела на него слёзно:
— Смилуйтесь, не трубите. В намять о годах, что я провела у вас в доме. В намять о науках, что мне посчастливилось передать вашим детям. Отпустите с миром!
Он расхохотался:
— Отпущу, пожалуй. Завтра утром. После ночи нашей любви.
Женщина мотнула головой отрицательно, иронично напомнила:
— Укрывательство беглого раба, причинение ущерба частной собственности другого — да за это Иоанн взыщет с вас немалую сумму!
У трактирщика вырвался смешок восхищения:
— Да, с тобой трудно спорить, хитроумная ты бабёнка! Но и я не промах: твой стратиг отбыл в Малую Азию, это всем известно. А пока узнает о моей шалости — очень много воды утечёт в Босфоре! Я ему не скажу, ты, должно быть, тоже — улизнув на волю... Так что подчиняйся. Выбор у тебя невелик: или мой альков и свобода, или каталажка эпарха и постыдное рабство. Разве нет?
Словом, гувернантке оставалось одно: только подчиниться.
Ночь прошла в каком-то угаре. Много выпив на голодный желудок, бывшая супруга Иосифа захмелела прилично и воспринимала действительность в розовом тумане, с некоторой долей брезгливого безразличия. Терпеливо принимала поцелуи кабатчика, мелкие уколы от волос его бороды и усов, винный перегар. А потом внезапно почувствовала, что её организм реагирует на мужские ласки, возбуждается, начинает исходить соком сладострастия, и уже не сопротивлялась, а наоборот, помогала партнёру, поощряла его, взвинчивала, подстёгивала, ощущая дрожь напряжённых мышц, ожидающих пика удовольствия, и в звериной жажде приближения кульминации отдалась скользящим движениям погруженных друг в друга тел, наслаждаясь ими, смакуя, захрипела яростно на подъёме неги и в мгновение выплеска энергии, в пароксизме необузданного блаженства, даже лишилась чувств... Постепенно пришла в себя, мягко улыбнулась, вытерла рукой капли пота, выступившие на верхней губе и висках, посмотрела на Кратероса: тот лежал рядом обессиленный, борода — к потолку, веки смежены, тяжело дышал, что-то бормоча. Дочка Негулая с нежностью провела ладонью по его волосатой широченной груди. Тот открыл глаза и, взглянув на женщину, с убеждённостью произнёс:
— Ты — богиня любви, Ирина. Жаль, что я узнал это слишком поздно. — Повздыхал и спросил: — Оставайся, хочешь?
Разведённая государыня саркастично оскалилась.
— Мы с Цимисхием всё уладим, — продолжал говорить кабатчик. — Заплачу ему за тебя, сколько ни попросит. Дом в деревне продам и «Серебряного коня» — лишь бы получить...
— Полно, полно, сударь, — говорила она кокетливо.
— Я могу жениться, раз на то пошло! — взвизгнул грек.
— Успокойтесь. Спите. Утро вечера мудренее...
Он прижался к ней, обнял и сказал:
— Никому не отдам... Никому отнять не позволю, слышишь? Знай и помни. — Голову уткнул ей в плечо и забылся вскоре.
Переждав какое-то время, убедившись в том, что спокойный сон византийца крепок, дочка Негулая выскользнула из его ослабевших рук, встала и бесшумно оделась. С осторожностью удалилась из комнаты, приоткрыла дверь, на одних цыпочках спустилась по лестнице, шмыгнула на кухню, из неё попала в трактирный зал — непривычно тихий в утренние часы, и, подняв медный шпингалет на одном из окон, растворила раму. (Потревожить сторожа, караулящего ворота, было боязно.) Вылезла на воздух, спрыгнула с карниза нижнего этажа, приземлилась в пыль и стремглав побежала по пустынному предрассветному городу, направляясь к пристани. Обогнула центр, дабы не нарваться на ночной патруль, попетляла по улочкам, где компактно проживали работники судоверфи — калафаты и плотники, и попала наконец на морской берег, вдоль которого понеслась к Золотому Рогу. Разобраться в стоящих судах было очень сложно, потому что насчитывалось их несколько десятков, и аланка металась по причалу, спрашивая всех, где ладья купца из Руси Иоанна. Кто-то вовсе не знал такого, кто-то посылал не в ту сторону, кто-то попросту издевался, видя её монашеское платье: «Что, святая сестра, с морячком загуляла? И не стыдно, а?» Но в конце концов нарвалась на какого-то доброго господина, объяснившего: «Опоздала, милая: вон они отходят», — и взмахнул рукой, показав на отваливавший корабль.