Но я могу это вынести из-занего. Потому что это временно. И завтра к ночи мы уже будем в безопасности и роскоши нашего пентхауса в Лавендер Хайтс.
Я безвольно опираюсь на его плечо, пока он смывает грязь с моей кожи. Его прикосновения нежные и успокаивающие, полная противоположность тому, как он меня трахает.
— Ты всегда заботишься обо мне, Панк, — бормочу я.
Он намыливает мочалку и водит ею по моему животу.
— Потому что ты моя красавица. Каждый твой сантиметр принадлежит мне.
Бёдра дрожат от нужды. От жажды большего. Всегда большего. Сквозь пар почти ничего не видно, поэтому я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к его плечу. Он опускает руку, скользя мочалкой вниз по моей киске.
Я прерывисто стону, чувствуя, как его пальцы исследуют мои складки.
— Ох, блядь. Пожалуйста… — я прикусываю его плечо.
Он обхватывает мою талию сильной рукой, не давая упасть, пока медленно вводит пальцы внутрь и вынимает обратно. Я трусь о него, отчаянно желая, чтобы он погрузился так глубоко, как только возможно.
— Вот так, моя красавица. Двигай бёдрами для меня. М-м-м… моя ненасытная маленькая шлюха. — Он прижимает большой палец к моему клитору, и я выгибаюсь.
— Блядь, — стону я. — Да, именно так.
Я мощно кончаю прямо ему в руку, а ноги при этом дрожат и подкашиваются.
Он скользит зубами по моей челюсти.
— Открой рот. Хочу, чтобы ты почувствовала на вкус то, что я с тобой сделал.
Очередной спазм пронзает меня, когда он прижимает перепачканные спермой пальцы к моему языку. Я стону, вылизывая их дочиста: смесь моего собственного возбуждения и сладкого привкуса сахарной ваты из автомата, которую он жадно уплетал сегодня днём.
— Блядь. Какая же ты у меня послушная девочка. — Он обхватывает рукой моё горло, сжимая до тех пор, пока перед глазами не вспыхивают звёзды. Я вздрагиваю, в груди поднимается паника.
Он скользит кончиком языка по моей щеке вверх.
— Расслабься… позволь мне управлять тобой.
Обмякаю в его руках, сдаваясь, пока зрение затуманивается. Я словно зависла над пропастью. Он может отпустить меня в любую секунду, но знаю, что он всегда вытащит меня обратно. Поэтому я подчиняюсь. Позволяю ему играть в его любимую игру. Позволяю ему владеть собой без остатка.
В груди болезненно колет, когда лёгкие наконец-то делают глоток свежего воздуха. Я несколько раз моргаю, пытаясь унять головокружение, и только тогда осознаю, что он несёт меня на руках.
— Панк... — хриплю я.
Он опускает меня на продавленный матрас.
— Ш-ш-ш, береги силы. Ты сегодня отлично постаралась.
Я тянусь к нему, увлекая за собой.
— Да... я так устала.
Он смеётся, устраиваясь у меня между бёдер.
— Закрой глаза, крошка. Дай мне трахнуть тебя перед сном.
Я выпрямляюсь и раздвигаю ноги так широко, как только могу. Он трахает меня так нежно, будто и вправду укачивает. Со стоном он скользит языком по моим соскам. Нет ничего слаще, чем засыпать, когда его член глубоко внутри меня.
Всю ночь я чувствую, как он шевелится. Он мало спит. Мои сны превращаются в рваный туман: он то вытягивает меня на поверхность, то снова топит в беспамятстве. Смутно, словно сквозь слой воды, помню, как меня переворачивают на бок, бесцеремонно поднимают ногу, и он снова входит в меня.
Он шепчет мне на ухо:
— Моя. Грёбаная. Красавица.
Я впадаю в беспамятство, уткнувшись лицом в подушку, хотя едва могу открыть глаза. Это одержимость. Извращённая зависимость, которую не вылечат никакие наркотики или терапия. Моя киска горит, она опухла и находится в состоянии вечного экстаза.
В какой-то момент я наконец проваливаюсь в небытие, окончательно сдаваясь глубокому сну. А когда просыпаюсь, то его пальцы всё ещё покоятся глубоко внутри меня.
Сквозь щель в выцветших зелёных шторах пробивается солнечный свет, и от этого комната выглядит ещё более убого. Я сажусь в постели, наблюдая, как Панк запихивает моё окровавленное платье и маску в пластиковый пакет. Он двигается непринуждённо, лицо расслабленное и игривое. Посторонний никогда бы не заподозрил, что прошлой ночью этот парень помог мне зверски убить человека.
— Доброе утро, моя красавица. Сгонял в аптеку и ещё купил тебе кое-что чистое. — Он бросает мне чёрные джоггеры и коричневое худи, на котором неоново-оранжевыми буквами растянута надпись: «Осень, народ!».
Я выбираюсь из кровати и одеваюсь. Вещи размера на два больше, чем нужно, но ткань плотная и приятная, так что я хотя бы не сдохну от холода по дороге домой. Натягиваю ботинки, и пальцы начинают дрожать, когда я замечаю засохшую кровь на шнурках. Дальше будет легче, — напоминаю я себе.